МЕТАМОРФОЗА

Самое главное, он должен быть человеком достаточно дерзким и бесстыдным, чтобы сохранять при этом веселое лицо. Хокус Покус Младший (1634) Он мчится вперед. Он в погоне. Он догоняет. Роберт Фрост. Эскапист — никогда — Ваш любимый девиз? — Надуй других, не то они надуют тебя. Гудини. Ответ из интервью 1909

1
1874-1898

МЕЙР САМУЭЛЬ ВАЙС И ЕГО СЫН ЭРИХ ВАЙС

Рабби Мейр Самуэль Вайс в Эпплтоне.

На фотографии, сделанной в Америке, мы видим преподобного доктора Мейра Самуэля Вайса в беретте — четырехугольной митре священнослужителя немецкого реформистского иудаизма. Он лыс или лысеет, если не считать отросшей почти до самых плеч гривы седеющих волос. Под темными усами и поседевшими пейсами жесткой неулыбчивой линией прочерчивается рот, и маленькие очки придают его лицу напряженный, серьезный и даже суровый вид. Свои мысли о том, как сложилась его жизнь в Соединенных Штатах, он унес с собой в могилу. Никаких письменных свидетельств о его настроениях не сохранилось, если вообще он что-то записывал. Но, если судить по известным нам обстоятельствам его жизни в Америке, в Новом Свете он не нашел ничего, кроме разочарования и неудач.

Вайс уезжал из Европы далеко не молодым человеком. Ребе, несколько лет проучившийся в германских университетах и несколько лет снимавшийся юридической практикой, он в 1876 году эмигрировал из Будапешта в возрасте сорока семи лет. Уехал один, на время оставив в Венгрии семью: свою вторую жену Цецилию, небольшого роста полную женщину на двенадцать лет моложе его, их четверых сыновей — от младенца до шестилетнего малыша — и четырнадцатилетнего сына от первого брака. Прожив два года в Америке, он получил место раввина на Среднем Западе, куда к нему приехали Цецилия с детьми. Они отплыли из Гамбурга в числе 322 пассажиров третьего класса одновинтового парохода «Фризия» и высадились в Нью-Йорке 3 июля 1878 года в тридцатипятиградусную жару. К сентябрю семья воссоединилась и обосновалась в Эпплтоне, штат Висконсин.

Вряд ли Мейру Самуэлю можно было найти для себя или для своей семьи более приятное место. Эпплтон был классическим маленьким американским городком — растущим и расширяющимся местечком с населением семь тысяч человек в окружении таких же процветающих городков, как он сам. В Эпплтоне печатались три газеты, были два пожарных депо, несколько гостиниц и банков и куча лавочек и магазинчиков. Воды Фокс-ривер вращали жернова несмолкаемо гудевших мельниц, перемалывавших в муку зерно с окружавших городок полей, и заставляли работать машины заводиков, на которых белую сосновую древесину превращали в бумагу. Благодаря общему процветанию в городке выросли просторные дома под сенью гигантских вязов, обширные парки, куда горожане отправлялись на пикники. Появилась возможность ходить на спектакли, концерты или цирковые представления вроде «Величайшего на земле шоу» П.Т. Барнума, где артистами выстреливали из пушки.

В городе имелся Лоренс-колледж, что отличало Эпплтон от других полусельских городков и добавляло атмосфере благополучия гордое чувство высокой цели.

«В самом центре цивилизации, — хвасталась местная «Кресенд», — не найти более интеллектуальной или открытой общины, чем наша».

Новое место жительства также открывало (или казалось, что открывало) широкое поле для профессиональной деятельности Мейра Самуэля. В высшей степени терпимом Эпплтоне уживались епископальная, методистская, баптистская и католическая церкви, и паства в самом дружелюбном духе помогала строить храмы для всех конгрегации.

Еврейская конгрегация была создана в 1866 году и до приезда Мейра Самуэля не имела раввина. У него было около пятнадцати семей и семидесяти пяти прихожан. Синагоги не было, но ее планировали построить, а пока по пятницам и субботам собирались вечерами в зале, который предоставляло им местное масонское общество взаимопомощи «Олд Феллоуз» и который находился на главной улице города — Колледж-авеню. Сюда по святым праздникам съезжались евреи из всех близлежащих городков вплоть до Грин-Бей, приходили и эпплтонцы-неевреи, любопытствующие узнать, что такое маца.

В своем похожем на сутану таларе и белых манжетах ребе Вайс являл собой на Колледж-авеню фигуру экзотическую. «Кресенд» называла его внешность «почтенной» и говорила, что он вызывает «самое глубокое уважение». Горожане могли не знать, что он сочиняет эссе и пишет стихи (и некоторые даже опубликовал), но признавали в нем эрудита. Его ценили за красноречие, мягкий юмор и умение говорить на древнееврейском. «Фольксфройнд», местная газета на немецком языке, отзывалась о нем как об «очень культурном и интеллектуальном человеке».

Несмотря на парки для пикников и уважение к его сединам, Мейр Самуэль задержался в Эпплтоне только на четыре года. Его паства, так и не построившая синагоги, рассталась с ним. Его посчитали не столько «почтенным», сколько слишком быстро состарившимся.

Даже по его приезде в Эпплтон «Фольксфройнд» отмечала, что он schon bejahrter («уже в годах»). А возможно, уже американизировавшиеся сограждане находили, что он не сумел расстаться со Старым Светом. Как говорил один старый эпплтонец, все хотели раввина, говорившего по-английски, а он, выходец из габсбургской Венгрии, говорил и вел службу на немецком. Так или иначе, но его место было предложено раввину из Вестфалии. И без того гнетущая обстановка в семье за четыре года пребывания в Эпплтоне усугубилась рождением у Цецилии сына и дочери. В возрасте пятидесяти трех лет Мейр Самуэль оказался в свободном плавании в Соединенных Штатах с женой, семью детьми и без работы.

Не сумев сыскать удачи в идиллическом Эпплтоне, он оказался в еще более безнадежном положении, перебравшись в переживавший бум Милуоки.

Несмотря на то что в Дойч Афенз проживали несколько сотен еврейских семей и число их неизменно возрастало из-за погромов, выбрасывавших из России новые тысячи и тысячи евреев, там имелись две синагоги и только 125 прихожан. В субботу многие лавки продолжали торговать, и некому было отстаивать службу в божьем доме. «Подавляющее большинство жителей этого города, имеющие еврейское происхождение, — писал заезжий журналист в 1880 году, — почти ничего не знают о принципах, делающих нашу религию светочем человечества». Вызывающее невежество и безразличие — плохая почва для потребности в раввинах.

Мейр Самуэль сделался милуокским раввином без паствы. Он не обрел ее, даже когда в 1886 году открылась третья синагога, а в 1887-м четвертая. Чтобы содержать семью, он, по-видимому, отправлял службы вне стен официальных синагог в городе. В 1883 году, например, накануне праздника Рош-Хашана он заимствовал шофар и Тору, вероятно, чтобы использовать их во время службы. Говорили, что он открыл «частную школу» на Виннебаго-стрит. Тем не менее все его усилия не спасали семью от нищеты. При переезде на очередную квартиру Цецилии пришлось просить у местного еврейского благотворительного общества полтонны угля на зиму и несколько долларов на пропитание.

Сводный брат Гудини.

На глазах у Мейра Самуэля распад еврейского уклада жизни захватывал его собственных детей. Его сын от первого брака Герман (прежде Армин) женился на женщине по имени Долли Паттерсон, ревностной прихожанке независимой церкви. Герман не только женился на нееврейке, но и жил не по-еврейски. Они с его новообретенной невестой подарили его сводному брату Эриху в Сочельник книжку рождественских рассказов. Но случилось нечто худшее, чем ассимиляция Германа среди неевреев. Молодой человек заболел туберкулезом, его пришлось отправить в Нью-Йорк в надежде, что перемена места поможет. Он умер в Бруклине в рождественские дни 1885 года двадцати двух лет от роду.

Немало головной боли прибавлял Мейру Самуэлю и Эрих. Он родился 24 марта 1874 года в Будапеште, его нарекли Эрихом Вайсом, это был средний сын среди пяти детей Мейра и Цецилии. Для того чтобы помочь семье, он чистил прохожим на улицах ботинки, продавал газеты, бегал на посылках. И при этом являл собой типичный образчик канторского сына, поддавшегося блеску современного секуляризма, который заворожил его, оторвав от трагической одухотворенности иудаизма. В Милуоки он приехал, увлеченный образом увиденного в Эпплтоне циркового артиста на трапеции, которому пытался подражать. Когда ему было девять лет, состоялся его дебют в качестве «человека-змеи» и гимнаста на трапеции. Он выступил в импровизированном детском цирке, где его друг продавал билеты по пять центов. Эрих был в красных чулках и называл себя «Эрих, Принц Воздуха».

В двенадцать лет он убегал из дома. Возможно, дважды. Намереваясь отсутствовать не меньше года, он решил доехать зайцем до Техаса, но забрался не в тот вагон и очутился в Канзас-Сити, Миссури. Признаться, такой поступок не совсем обычное приключение для мальчика из традиционной тесно спаянной еврейской семьи, тем более для семьи раввина. В этот или следующий побег он отправился в Делаван, Висконсин, что в восьмидесяти километрах от Милуоки. Он чистил на улице ботинки, когда на него обратила внимание пара средних лет по фамилии Флиткрофт. Они отмыли его в ванне, уложили спать, а затем приютили на лето, полагая, что он бездомный.

Потерпев неудачу в Милуоки, видя тяжелое состояние семьи, Мейр Самуэль решил перебраться в Нью-Йорк. Как уже было при эмиграции из Европы, это означало, что семья должна была разделиться, но в этот раз он уезжал не один. Сначала, где-то в 1887 году он уехал с Эрихом, и они несколько месяцев жили в пансионе на Восточной Семьдесят девятой улице, который держала некая миссис Лефлер.

Цецилия и все остальные присоединились к ним на следующий год, как раз чтобы увидеть, как снежный ураган в Нью-Йорке вырывал из земли телеграфные столбы и насыпал десятиметровые сугробы.

Нью-Йорк вбирал в себя большую часть исхода восточноевропейских евреев, и в 1880-е годы в нем осели около двухсот тысяч этих эмигрантов. Мейр Самуэль предпочел обосноваться не в Нижнем Ист-Сайде, еврейском средоточии города, а в смешанном эмигрантском районе, населенном по преимуществу ирландцами, итальянцами и немцами. Семья поселилась в квартире на третьем этаже дома № 227 по Восточной Семьдесят девятой улице — четырехэтажного здания — среди таких же одинаковых с виду домов, в нескольких шагах от пожарного депо и муниципальной школы, зажатого между линиями воздушной железной дороги на шумных Второй и Третьей авеню.

Переезд в Нью-Йорк мало что изменил, если вообще как-то изменил положение Мейра Самуэля. Он завел себе визитные карточки, на которых значилось, что он «проповедник конгрегации «Адат Йешурун». Однако конгрегация не значилась в городских справочниках. Это означает, что речь идет о небольшой группе людей без синагоги. На одной из визиток читаем: «Специализируюсь на всех религиозных отправлениях. Брачные церемонии и похороны, а также практический моэль». Другими словами, он предлагал себя в качестве раввина — мастера на все руки. Однако похороны и обрезание не обеспечивали семью даже самым необходимым. Он обратился за помощью к Бернарду Драхману, раввину соседней конгрегации «Зихрон Эфраим». Драхман предложил дать или ссудить денег либо рекомендовать его возможным жертвователям. Мейр Самуэль не согласился и предложил купить у него часть обширной библиотеки на древнееврейском языке, из которой Драхман купил за названную Мейром Самуэлем цену «Устав маймонидов». Вынужденный искать любого заработка, Мейр Самуэль поступил наряду с другими иммигрантами-евреями на фабрику готовой одежды. Есть сведения, что он работал на какой-то бродвейской фирме, изготовлявшей воротники для рубашек. Если это так, то вместе с заработком эта работа принесла ему унижение: его сын, подросток Эрих работал там же.

Ранние фотографии Гудини.

Эрих брался за всякую работу. Бегал посыльным в униформе «Мьючиал Дистрикт Мессенджер компани» и «Американ Дистрикт телеграф компани» крупных фирм с разбросанными по всему городу отделениями. Он работал в красильном заведении, возможно, и в типографии. Работа не оставляла времени для учебы, хотя, по словам ребе Драхмана, он и поступил в талмудистскую школу конгрегации «Зихрон Эфраим».

Все детские игры и развлечения Эриха были связаны со спортом. «Принц Воздуха» в Милуоки, в Нью-Йорке он стал страстным любителем плавания и бокса. Если бы не подвела болезнь, как он считал, он мог бы выиграть чемпионат по боксу любительского Атлетического союза в категории до 65 кг — он уже побеждал парня, который в конечном итоге выиграл соревнования. Увлеченный спортом, он наклеивал в альбом цветные литографии Пэдди Фицджеральда и других чемпионов того времени по велоспорту. Их квартира находилась всего в пяти кварталах от холмов и лужаек Центрального парка, и, как утверждают, он каждый день пробегал по десять миль, готовясь выступить в беге на длинные дистанции. В сентябре 1890 гола он завоевал приз в беге на одну милю на соревнованиях, организованных любительским Атлетическим союзом. Когда руководители соревнований узнали, что он еще не достиг установленного возраста, приз у него отобрали, но потом вернули назад.

На фотографии семнадцатилетний Эрих в кроссовках, трусах и фуфайке с вырезанным воротом и эмблемой Игрового атлетического клуба, к которому он принадлежал. Он приготовился к старту и всем своим видом показывает решимость — красивый юноша со сосредоточенным лицом, темные волосы коротко подстрижены, мускулистая шея, сильные икры, ноги чуть выгнутые. На фуфайке с полдюжины медалей. Некоторые он действительно выиграл, другие самодельные, он повесил их демонстративно, желая подчеркнуть стремление побеждать всегда и всюду и получить все, какие только есть, и даже больше.

Шестнадцать мучительных лет Мейра Вайса в Америке завершились его смертью в возрасте шестидесяти трех лет в 1892 году. После того как семья в очередной раз переехала на новую квартиру в доме № 305 по Восточной Шестьдесят девятой улице, у него обнаружился рак языка. Он скончался в пресвитерианской больнице после операции по поводу эпителомии и, как написано в свидетельстве о смерти, «от послеоперационного шока». По словам Эриха, умирая, отец просил обещать ему, что Цецилия не будет жить в нужде. Об отце он позже отзывался с теплотой и восхищался его ученостью. Но никак не высказывался относительно того, что пришлось переносить ему как сыну родителя, который не мог купить ему одежды. «Голод был для нас привычным делом, — говорил он, — так что чем меньше об этом вспоминать, тем лучше».

Мейр Самуэль оставил двух взрослых отпрысков: двадцатидвухлетнего Натана и двадцатилетнего Вильяма (Готфрида Вильмоса) и трех младших, не считая Эриха: Теодора (Ференца Дешо) шестнадцати лет, Леопольда тринадцати лет, Кэрри Глэдис десяти лет. Эрих долго вспоминал, как рыдала его мать после смерти Мейра Самуэля. Но ее слова, которые он пересказывал на своем ломаном немецком, звучали скорее обвинением, нежели скорбью об умершем: «Weiss? Weiss? Du hast mich verlessen mit deiner Kinder!!! Was hast du getan?» — «Вайс, Вайс, ты оставил меня со своими детьми!!! Что ты наделал?»

СЕМЬЯ ГУДИНИ. МЕТАМОРФОЗА

Посетители Колумбийской Всемирной выставки в Чикаго в 1893 году могли попробовать блинов Тетушки Джемимы, насладиться танцем живота Маленькой Египтянки, покрутиться на восьмидесятиметровом чертовом колесе Джорджа Ферриса и послушать Шопена в исполнении Падеревского. В растянувшихся на целую милю балаганах они могли также увидеть девятнадцатилетнего Эриха Вайса, выступавшего под именем Гарри Гудини в номере под названием «Братья Гудини».

Перемена произошла не враз, хотя, как она произошла, представляется весьма туманно. Интерес Эриха к фокусам мог пробудиться, когда еще ребенком в Милуоки он купил или получил в подарок стоившую доллар коробку фокусов. Свое первое публичное выступление он, скорее всего, сделал в Игровом атлетическом клубе в Нью-Йорке, когда ему было шестнадцать лет, в том же году он, может быть, вернулся в Милуоки и выступал там как профессионал за двадцать долларов во время рождественской недели. Как он стал «Гарри Гудини», нет никакого секрета. Вероятно, в 1891 году он выступал в паре с Джекобом Хейманом, стройным молодым человеком с усиками. Он подружился с ним, работая в мастерской по пошиву воротничков. Свое выступление они называли «Братья Гудини». Кто из партнеров придумал это сценическое имя — неизвестно, но оно имеет отношение к французскому иллюзионисту Эжену Роберту-Гудину (1805—1871), считавшемуся основателем современного иллюзионизма. Окончание «и» давно было традиционным среди иллюзионистов, многие из которых таким образом вызывали в памяти знаменитого тосканского фокусника восемнадцатого века Пинетти (1750—1800 или 1805). Прозвище Эриха «Эри» модифицировалось в Гарри. Гарри Гудини.

Первая афиша.

Состав «Братьев Гудини» также оказался непостоянным и претерпел несколько изменений. Назвавшись благозвучными «Модерн Монаркс ив Мистери»¹ («Современными Монархами Тайны»), Гарри и Джекоб Хейман выступали не только на подступах к Колумбийской Всемирной выставке, но также и в маленьких театрах и клубах в северной части штата Нью-Йорк и на Среднем Западе в одной программе с чечеточниками, мазавшими лицо жженой пробкой, богемскими стеклодувами и «Биллем Оклахома, следопытом, и его женой из прерий». Но в начале 1894 года Джекоб отказался от партнерства и стал выступать с собственным номером как «ГУДИНИ, Восточный ФОКУСНИК и таинственный Жонглер». Некоторое время вместе с Гарри в номере «Братья Гудини» выступал Джо, брат Джекоба Хеймана. Итак, появились уже три Гудини, к ним прибавился четвертый: Джо оставил это ремесло, и его место занял Теодор, единокровный брат Гарри. Тео разделил интерес Гарри к фокусам и отличался, так же как и он, упорством и выносливостью. Его называли Дэш, американизировав венгерское второе имя Дешо. Он был на два года моложе Гарри, но более крупным и коренастым парнем, «сорвиголовой, — как отозвался о нем Джо Хейман, — и дрался, как дикая кошка».

Как вспоминал Дэш, последний номер «Братьев Гудини» начинался с того, что в пустой петлице пиджака («Конечно же, пиджака Гарри», — пояснял Дэш, вне всяких сомнений, «боссом был старший брат») вдруг ни с того ни с сего появлялся цветок. Номер включал в себя несколько карточных фокусов и вытаскивание носового платка из пламени горящей свечи, но главным и заключительным трюком был фокус с сундуком, который назывался «Метаморфоза». Гарри и Дэш получили несколько положительных отзывов в газетах, но большого успеха не имели.

Гарри и Бесс. 1894.

«Братья Гудини» окончательно прекратили существование летом 1894 года, когда Гарри женился. Невестой была миниатюрная восемнадцатилетняя брюнетка из Бруклина Вильгельмина Беатрис Ранер, которую все попросту звали Бесс. Сохранилось немало противоречивых рассказов о том, как они встретились. Наиболее вероятная или достоверная версия, которую подтвердил Джо Хейман, принадлежит Дэшу. Он сказал, что сначала с Бесс познакомился он сам, когда она выступала в номере «Цветочные сестры» с пением и танцами, и познакомил ее с Гарри. Ухаживания длились недолго (по словам Бесс, три недели), и 22 июня они поженились и провели медовый месяц на Кони-Айленд. «Дешево, — сказала Бесс, — но чудесно». Подобно своему сводному старшему брату, Гарри также взял жену нееврейку.

Бесс была из семьи, иммигрировавшей из Германии и принадлежавшей к католической церкви. Цецилия, по-видимому, приняла эту женитьбу без лишних слов, но вот также потерявшая мужа миссис Ранер, опять-таки по словам Бесс, поначалу не приняла Гарри из-за того, что он еврей.

Скудные заработки «Братьев Гудини» не могли обеспечить средства на жизнь трем исполнителям. Бесс заняла место Дэша, и теперь номер стал называться «Супруги Гудини». Супруги даже внешне дополняли друг друга как иллюзионист и ассистент. Гарри больше уже не был тем худеньким пареньком, каким смотрелся в юности. Он выглядел теперь сильным и плотным, невзирая на мешковатую вечернюю пару для выступлений. Он был невысокого роста, метр шестьдесят — метр шестьдесят пять, но казался выше рядом с Бесс, которая была ростом не больше метра пятидесяти и весила около пятидесяти килограммов. Большие задумчивые глаза и тихий голос делали ее еще более похожей на эльфа, а на сцене это впечатление усиливалось благодаря ее наряду: трико и шароварам или костюму Маленького Лорда Фаунтлероя — черным бриджам, белой рубашке с воздушным кружевным воротником и веселому бархатному жакету. Гарри любил подшучивать над ней: «Моя необъятная женушка».

«Супруги Гудини» начали выступления там, где закончились выступления «Братьев Гудини», — в одном из так называемых музеев-десятицентовиков. После выступления в Ричмонде и Хэмптоне, Виргиния, в конце 1894 года они в январе 1895 года получили контракт на две недели в «Хубертс Палас Мьюзеуме» на Восточной Четырнадцатой улице, неподалеку от Юнион-сквер, района увеселительных заведений. На афишах значилось «Супруги Гуднизы» (ошибки и опечатки в написании его фамилии случались и впредь, благодаря чему он выступал то как «Худин», то как «Хондин», «Роберт Гудини», «Гуньяди», «Гарри Хундин» и «Профессор Гудинис»). В иерархии театрального мира так называемые музеи, в которых выступал Гудини, занимали место чуть выше пивной под открытым небом. В них показывали комнаты ужасов, восковые фигуры и живых человеческих уродцев, которых выставляли на высоких деревянных платформах в центре «зала редкостей». Большая часть «музеев» выставлялась в неарендованных торговых помещениях в самых бойких деловых кварталах и демонстрировала свои аттракционы с утра до самого вечера. По воспоминаниям Гарри, в день они давали от девяти до четырнадцати представлений. Их объявляли следующим образом: «Обратите внимание на этот конец зала! Вы увидите здесь умного молодого человека, он сейчас будет вас мистифицировать... если у него это получится... Перед вами... Гудини».

Первый буклет Гудини. 1894.

На афишах в «Хуберте» «Супруги Гудини» упоминались вместе с обезьянками и соревнованием по бегу для женщин. Гарри, вероятно, пытался подрабатывать, как он называл, «заигрыванием», торгуя книжонкой «Таинственный Гарри Гудини. Фокусы и трюки. Не требуется ни практики, ни специальной аппаратуры». В его первой публикации раскрываются элементарные секреты вроде того, как «вытянуть ленту изо рта», и объясняется, как бросать томагавки в стоящего перед деревянным щитом ассистента и не зацеплять его. По-видимому, он сумел заработать какие-то деньги. В дневнике, который он вел в маленькой красной записной книжечке, рекламе «Детройт Фри Пресс», Гарри записал: «удачное заигрывание».

Конечно, выступления в «музеях» были занятием малопочтенным, но давали ценную практику. Такая работа и сама атмосфера, в которой приходилось выступать, были очень не по душе Гарри и Бесс. Одно время Бесс даже вовсе отказалась выступать в «Хуберте», и Гудини выходил на сцену один. По его словам, он «старался не брать ничего в голову и зарабатывать на жизнь». Ему нравилось общаться с уродцами. Они были музейными звездами и могли собирать большую аудиторию зрителей, получая за это соответствующее жалованье. Гарри работал и подружился с графом Орловым, «Человеком-окошком» («Вы можете видеть, как у него бьется сердце! Вы можете видеть, как у него циркулирует кровь!»), который подарил ему свое фото с надписью «Моему другу Гондинис (sic!)».

Он познакомился также с Унтаном, безруким человеком, который мог играть на скрипке пальцами ног, и Тардо, красавицей-женщиной, которая давала себя кусать гремучей змее, а затем демонстрировала смертельную силу яда, впрыскивая его кролику, и тот в агонии погибал. До конца жизни он не терял их из виду, переписывался с ними, дружил. Пройдя путь от «Устава маймонидов» до выставки уродцев, он сам был двуглавым человеком и чувствовал в людях-аномалиях родственные души («потому что меня относили к ним» — вспоминал он).

Выступления Гудини в «Хуберте» прошли не замеченными прессой. Так же получилось с их вторым контрактом, который свел их с велофигуристами, спускавшимися по лестнице в театре Тони Пастора на Четырнадцатой улице, неподалеку от «Хуберта». Известный своими нафабренными усами, изобилием колец и перстней и сверкающим складным цилиндром, Пастор вырастал в заправилу увеселительного бизнеса. Но после недели выступлений Гарри и Бесс заслужили от него всего лишь: «Я считаю номер «Супруги Гудини» вполне удовлетворительным и интересным». До первых осенних дней они работали по преимуществу в цирках, объезжая Аполло, Дрифтвуд, Реново и другие пенсильванские городишки вместе с жонглерами и стрелками из пистолета.

По воспоминаниям Гарри, Бесс стала еще и клоуном-куплетистом, а он кукольником, разыгравшим комедию «Панч и Джуди». Кукол он вырезал складным ножом из обрубков кедрового дерева, моделью была его собственная физиономия. Выступал он еще и в роли уродца Проджи, Дикаря из Мексики. После того как кусок мяса, который кидали ему в логово, попал ему в глаз, он три недели видел только одним глазом.

Постер для "Метаморфоз".

Небольшой успех «Супруги Гудини» имели благодаря придуманному Гарри еще в начале своей сценической карьеры эффектному трюку, который назывался «Метаморфоза». Его аппарат состоял из сменного сундука и кабины, в которую ставился сундук. Сундук напоминал обыкновенный дорожный, с которым отправлялись в путь на пароходе или поезде, только у самого дна были просверлены отверстия для воздуха. Размером он был такой, что в нем свободно умещался человек. Кабина была около двух метров высотой и трех — трех с половиной метров шириной и увенчивалась балдахином, открытым со стороны сцены. Спереди имелась темная занавеска, которая могла задергиваться и скрывать сундук от зрителей.

Содержание номера состояло в том, что Гарри завязывали в мешок и запирали в сундуке, в то время как Бесс стояла рядом с сундуком. Потом Гарри менялся местами с Бесс, и ее находили в том же сундуке, завязанной в мешок. Вот как полностью этот номер описывался в журнальной статье:

...Зрителям и вызванным на сцену добровольцам показали потертый сундук, они прощупали все его четыре стенки и дно, чтобы исключить какую-нибудь хитрость. Затем им предъявили для проверки двухметровый черный фланелевый мешок, крепкую метровую веревку и палочку сургуча.

После этого Гудини попросил членов выбранного комитета хорошенько завязать его уже находящейся в их руках веревкой в только что проверенном мешке и залить узел сургучом.

Сундук с находящимся в нем Гарри заперли на висячий замок, обвязали толстыми веревками и затащили в кабину. Ширму задернули, и было слышно, как Гарри стучит и шумит в сундуке, — и всем было ясно, что он все еще находится в нем. Затем миссис Гудини, стоя перед распахнутой занавеской, объявляет: «А теперь я три раза хлопну в ладоши, и при третьем хлопке прошу вас внимательно посмотреть, что БУДЕТ». Она тут же задергивает занавеску и скрывается за ней. Занавеска почти сразу открывается — на этот раз самим Гудини. Сундук быстро развязывают и отпирают. В нем находится Бесс, ей помогают подняться — в точно таком же мешке и так же завязанная, как ее муж всего миг-другой перед этим.

Эффект «Метаморфозы» зависит от быстроты и проворности артистов, что обеспечивается ловкостью и слаженностью действий партнеров. Для того чтобы потрясти и полностью озадачить зрителей, подмена должна происходить в мгновение ока. Вот ассистент стоит рядом с запертым сундуком, фокусник в мешке внутри сундука. И тут же внезапно фокусник оказывается стоящим у сундука. Миниатюрная фигура Бесс идеально подходила для того, чтобы втискиваться в мешок и сундук и змеей выбираться наружу, и они с Гарри сотворяли из сундука маленькое чудо. «Только подумайте, — анонсировал он в одной из ранних афиш, рекламировавшей почтеннейшей публике «Супругов Гудини», — перемена мест занимает всего ТРИ СЕКУНДЫ!» Несколько газет также прокомментировали, что они меняются местами «с немыслимой быстротой», «с быстротой молнии», «со стремительностью выстрела из самовзводящегося пистолета». Внезапность, писала одна газета, «произвела на зрителей такое поразительное впечатление, что у них не хватило сил даже на аплодисменты».

Гарри вводил все новые элементы, чтобы фокус не казался заезженным. Иногда перед заменой ему связывали веревкой или черной тесьмой руки за спиной и натягивали сверху пиджак, позаимствованный у кого-нибудь из зрителей. Он заходил в кабину и тут же мгновенно появлялся из нее в этом самом пиджаке, а затем исполнял «Метаморфозу» — «Трюк с сундуком вместе с трюком связанных рук», как он называл этот номер. В других случаях он забирался в мешок, не снимая одолженного пиджака, и пиджак оказывался на Бесс, когда она вместо него вылезала из ящика. Он мог также пригласить с собой в кабину кого-то из зрителей, когда посвященного, когда нет. Несмотря на то, что руки у него оставались связанными, помощник появлялся из кабины с лицом, вымазанным жженой пробкой. Этот фокус Гарри называл «Впустить человека в кабину и сделать из него чучело».

Гарри понимал потенциальные возможности «Метаморфозы» и всячески пропагандировал этот номер в исполнении супругов Гудини. «Наш кабинный номер — самый совершенный в мире, — заявил он в 1895 году в рекламной листовке. — С ним выступали в Оксфорд-холле в Лондоне, и он вызвал сенсацию в Европе, Австралии и Америке». Конечно же, номер едва ли приводил в восторг аудиторию знаменитого концертного зала в Лондоне и на двух других континентах, но заставить зрителей цирковых представлений в американском захолустье выложить несколько лишних центов за билет, бесспорно, мог. Вместе с тем он привлекал внимание. «Ну кто будет экономить десять центов или немного больше, — спрашивала газета в Поттсвиле, Пенсильвания, — и не пойдет посмотреть на великий иллюзионистский трюк Гудини с его таинственным сундуком?»

---

¹ Не "ив" а "оф". И зачем писать на ломанном русском, если потом дается перевод? "Modern Monarks of Mystery". Степанов

«ВЕСЕЛЫЕ АМЕРИКАНОЧКИ». ТРУППА МАРКО.
КАЛИФОРНИЙСКАЯ КОНЦЕРТНАЯ ТРУППА.
ЦИРК БРАТЬЕВ УЭЛШ

Ободренный успехом, отпраздновав свой двадцать первый день рождения, Гарри решился, как он сам это назвал, на «свое первое предприятие». В сентябре 1895 года он купил 50 процентов доли в «Веселых американочках» — финансово не надежном передвижном бурлеске. Шаг не совсем логичный, если принять во внимание его строгое моральное кредо. Во время турне они с Бесс повстречались со старой знакомой Кейт Грегорз, которая стала проституткой. «Это надо же, — негодовал он, — пригласила нас домой в гости, но мы отказались». Что-то вроде смешанной с неловкостью гордости проскальзывает в том, как он впоследствии описывал «Веселых американочек»: «...самое качественное, самое профессиональное и самое большое шоу такого рода в этом сезоне... Конечно, я имею в виду шоу типа бурлеска». Качественное и профессиональное, может быть... но зрительный зал заполняли одни мужчины, а костюмы подчеркивали плоть и формы. «Многие части диалога и большая часть действия на сцене просто вульгарные, — отмечал обозреватель одного из массачусетских изданий, — а некоторая часть положительно непристойна как по смыслу, так и по двусмысленным намекам». Гарри выступал в роли частичного владельца и менеджера «Веселых американочек» пять месяцев и проехал с ними через восточную Пенсильванию и северную часть штата Нью-Йорк с заездом в Новую Англию. Этот тур обернулся сплошной головной болью. Он не успел взять на себя руководство труппой, как узнал, что багаж задерживается в Рединге, Пенсильвания, и первое представление пришлось давать в верхней уличной одежде. Некоторые из драматических артистов оказались к тому же алкоголиками.

Они с Бесс представляли «Метаморфозу», но на афишах значились «европейскими иллюзионистами». Одновременно они выступали в музыкальных скетчах, которыми открывалось и завершалось шоу. В «Блумер-клубе», сатире на Современную Женщину, он играл одного из клубных весельчаков. Между этим номером, которым открывалось шоу, и заключительной коротенькой комической оперой на сцене изображали парад амазонских дикарей в соответствующих нарядах и некоторые номера-новинки, вроде выступления Мей Морган, женщины, весившей 80 килограммов и вызывавшейся за кошелек победить любую женщину или мужчину весом на десять килограммов меньше ее любым стилем — греко-римским, вольным или арм-рестлингом. Иногда труппа дарила зрителям индейку.

Гарри применял свои способы заполнения зала. В Манчестере, Нью-Гемпшир, на вторую неделю ноября 1895 года он объявил, что, перед тем как его запрут в сундук, он даст не просто связать себе руки веревкой, но и заковать их в наручники, которые принесет с собой любой из зрителей. Это нововведение, видимо, было его первым появлением перед публикой с номером «Освобождение от оков». Ему пришло в голову также давать предварительные объявления о гастролях труппы еще до приезда в город «Веселых американочек». По приезде труппы в Гло-честер, Массачусетс, он продемонстрировал свое искусство в местном полицейском участке... По его предложению полицейские надели на него сначала наручники старого образца, потом новейшего, но он освободился от всех.

Через пять дней Гарри повторил свой подвиг с самыми современными наручниками в помещении редакции местной газеты и затем в полицейском участке накануне первого вечернего представления в Вунсокете, Род Айленд. Под рекламной шапкой «Наручники для него ничто» местный репортер описывал, как Гарри позволил надеть на себя сразу шесть пар наручников, в том числе с двойным замком, что требовало двух разных ключей. Для снятия наручников с обеих рук он быстро удалялся в «закрытую комнату» и возвращался, позвякивая в руках снятыми наручниками — один раз через сорок пять секунд, во второй — через восемнадцать. Демонстрация его искусства принесла ему сразу же быстрое и бесплатное паблисити. Газета, выходившая в Вунсокете, объявила, что он собирается показать этот номер на вечернем концерте «Веселых американочек». Воспользовавшись успехом, Гарри повторил свой показ в полицейском участке в Вочестере и затем в Холийоке, Массачусетс. Местная пресса сообщала, что он открывал наручники «с такой легкостью, словно это были резинки, обвязанные вокруг запястий».

Восторженные рецензии публиковались в слишком маленьких или не принимавших бурлеска городишках, чтобы на это обратили внимание. Сколько бы индюшек ни раздарили «Веселые американочки», сколько бы хороших сборов ни сделали, все равно они оказались у разбитого корыта, задолжали двадцать долларов за железнодорожные билеты и не полностью расплатились с артистами. Женщину-борца Мей Морган, жену коммерческого директора труппы, обвинили в жульническом присвоении денег за костюмы, которых никто не видел. Ее мужа арестовали, невзирая на его утверждения, что он банкрот и у него ни гроша за душой.

Может быть, к этому времени Гарри и Бесс уже не было в труппе «Веселые американочки», но ее крах оставил их с кучей долгов. Весной 1896 года они поступили в труппу Марко — иллюзионистское шоу, колесившее по канадским провинциям. Почти такая же авантюра, как «Веселые американочки», это шоу было любимым детищем Эдуарда Дж. Дули, профессионального церковного органиста из Коннектикута. Будучи также доморощенным фокусником, он мечтал создать настоящее иллюзионистское шоу, которое могло бы потягаться по масштабу и по использованию сценических эффектов с ведущими иллюзионистами девятнадцатого века.

Там были номера вроде «Тайны Магомета» и «Кремации Флорибель». В афишах он объявлял Бесс как свою дочь, «мадемуазель Марко», а Гарри — как своего зятя и преемника. Имя Гарри часто попадало на газетную полосу, чаще, чем многих его коллег. Показывая свое мастерство в полицейском участке Галифакса, он предложил выбрать карту и попросил послать кого-нибудь к мадемуазель Марко в ее отель с вопросом: «Какая это была карта?» Бесс безошибочно назвала — это был заурядный трюк «чтения мыслей», но он произвел фурор и сделал им то, что сегодня называют «сделать прессу». В Сент-Джоне, Брансуик, будучи в полицейском участке, Гарри предложил начальнику участка надеть на него кожаные наручники, которые недавно стали применять в психиатрических лечебницах для предохранения буйных душевнобольных от нанесения себе телесных повреждений. «Наручники с поясом для маньяков» состояли из перчаток, изготовленных из жесткой кожи, которые не позволяли двигать пальцами и которые крепились на кожаном поясе, обхватывавшем талию. Освободиться из этого приспособления было очень трудно. Гарри ухватился за ключ и повернул его зубами. А потом стаскивал с себя пояс к ногам, пока тот не упал на пол, и Гарри, перешагнув его, оказался на свободе. «Он, — писала сент-джонская газета, — освободился всего за несколько минут».

Но чета Гудини опять очутилась на тонущем корабле. В Галифаксе, не сумев распродать билеты, Марко распустил труппу. Бесс и Гарри купили или получили от него кое-что из аппаратуры и к июлю снова оказались во власти волн на побережье Восточной Канады, рекламируя свои выступления под названием «Волшебное веселье и тайны» — этим штампом пользовалось бессчетное число фокусников и до, и после них.

С лета 1896-го до осени 1897 года супруги в поисках работы переезжали с места на место по Северо-Востоку и Среднему Западу. Сведений о том периоде их жизни и карьеры осталось очень мало: отдельные вырезки из неустановленных газет, программки без указания даты, какие-то неясные контракты, обрывочные дневниковые заметки, появившиеся много позже смутные и вводящие в заблуждение воспоминания — переменчивая смесь упоминаний о сундуке, наручниках, банальных фокусах, случайных недельных выступлениях в варьете и жалких десятицентовых музеях. Приходилось ходить вокруг да около, пытаясь найти ту формулу, ту изюминку, которая могла бы в конце концов помочь им сделать имя в бизнесе развлечений. Они то и дело переделывали, переименовывали свои номера. Некоторое время они играли собственную версию марковского шоу «Тайна Магомета», в которой «парили в воздухе без видимого предмета, который удерживал бы в этом состоянии», как писал некий рецензент. Некоторое время пара пользовалась девичьей фамилией Бесс, и их номер назывался «Ранерсы — величайший американский комический номер». Еще один вариант «Магомета» Гарри играл в летнем саду — под названием «Гарри Рейнор, ловкость рук», Бесс же выступала как «Беатрис Рейнор, мелодичная маленькая певунья».

Демонстрация трюков для братьев Тео и Нэта.

Гарри также работал под именем Кардо, показывая исключительно карточные фокусы. Возможно, именно в этот период он сделался также «Профессором Муратом», гипнотизером.

Рудиментные представления о гипнозе он перенял от бывшего журналиста Билли Даймонда, который одно время зарабатывал себе на хлеб в качестве «Коня» — профессионального гипнотического предмета.

Даймонд обучил его также «кровожадным» номерам вроде откусывания головы у живой курицы или, как Гарри спустя много лет утверждал, «пришивания пуговиц к моей голой груди, прокалывания иголками любой части тела без всякой особой подготовки, например, без кокаина, морфия и т.п., и так, что не было больно».

Взлеты и падения, насколько можно судить по скудным источникам, только еще больше подхлестывали неугомонную натуру Гарри. Они с Бесс хотели поработать у Гарри Келлара, знаменитого американского иллюзиониста, но тот сказал, что у него нет нужды в дополнительных ассистентах. Они решили присоединиться к никому не известному фокуснику, чье сценическое имя было Абд-эль-Кадир, силачу из мелких десятицентовых музейчиков, умевшему ударом ладони загонять гвозди в пятисантиметровую доску. Они, очевидно, были на мели, потому что в Чикаго Гарри попробовал играть в карты и вылетел в трубу, потеряв шестьдесят долларов, но не утратив способности держаться уверенно и казаться преуспевающим.

Случайно получив ангажемент в Эпплтоне, Гарри впервые за пятнадцать лет возвратился в места своего детства и первого поражения, которое потерпел в Америке его отец. Он обошел изменившийся город с одного конца до другого, с трудом узнавая берега Фокс-ривер около бумажного завода, повстречал людей, которые помнили его и его родителей. Местная пресса интервьюировала «мистера Вайса, иллюзиониста», рассказавшего, что уроженец Эпплтона выступал в Англии и «много лет учился и практиковал в Лондоне».

Необходимость присваивать себе незавоеванные медали временами перебивалась отдельными удачами. Во время демонстрации его номера в полицейском участке в Гранд-Рапидс на руки ему надели наручники и сдавливали руки до тех пор, по словам местной газеты, «пока не перестала циркулировать кровь и на руках не вздулись узлами вены». Для того чтобы Гарри не смог вскрыть замок на наручниках, шериф наклеил на замочную скважину почтовую марку и пометил ее карандашом. Гарри снял наручники и вернул их шерифу с нетронутой наклейкой. Как ни эффектно выглядел этот контрольный прием, марка не представляла собой сколько-нибудь серьезного препятствия — ее нетрудно было отделить и тут же, разомкнув наручники, приклеить обратно. Но благодаря этому впечатляющему показу искусства иллюзиониста последовавшие за этим представления «Супругов Гудини» с их «Метаморфозой» собрали в оперном театре полный аншлаг и были вознаграждены аплодисментами и восторженными рецензиями в прессе, писавшей про «самый удивительный номер иллюзиониста, когда-либо показанный на сцене нашего города». «Вызвал сенсацию!—записал в своем дневнике Гарри. — Номер замеча-гельный».

К концу 1897 года Гарри и Бесс получили на три-четыре месяца постоянную работу в Калифорнийской концертной компании, подвизавшейся на Среднем Западе в «медицинском» шоу, с которым труппа выступала в Чероки, Вейр-Сити и тому подобных медвежьих углах Канзаса.

Подобно десятицентовым музеям, «медицинское» шоу трудно было втиснуть в рамки общепринятого бизнеса и очень часто — в границы закона. Калифорнийская концертная компания выступала преимущественно под открытым небом или в шатре, на спектакли приходил рабочий люд маленьких городков, с удовольствием представлявший себя «в театре». Представление состояло из пестрого набора номеров, рекламировавших всякие сомнительные снадобья вроде «Кикапу Индиан Сагва».

Руководил компанией «доктор» Томас Хилл, много лет торговавший лекарствами с уличного лотка. В программе были швейцарская колокольная музыка, комик, говоривший на немецком диалекте, а также группа, исполнявшая все на свете — песни, танцы, скетчи, этюдики на кларнете. Группа называлась «Китоны». Гудини очень близко сошлись с ними. (Джо Китон позже писал в письме Гарри, что его низкорослый одиннадцатилетний сын Бастер вряд ли когда-нибудь догонит «маленькую Бесси», но что он «умеет рассмешить до колик»). Гарри и Бесс как «великий волшебник» и «маленькая певица» получали двадцать пять долларов в неделю, плюс стол и оплаченные транспортные расходы. Когда компания перемещалась по Индейской Территории (вскоре переименованной в штат Оклахома), он торговал на улице лекарствами. Обстановка добавляла представлению собственные штрихи. Однажды Гарри пригласил на сцену в кабину очередного кандидата на вымазанное черной пробкой лицо, тот вытащил револьвер — «в шутку», как Гарри пометил в своем дневнике. Этот человек оказался бывшим членом банды Джесса Джеймса.

Гарри снова экспериментирует с новым номером. Многие «медицинские» шоу той поры использовали увлечение спиритуализмом, на полвека охватившее Соединенные Штаты, большую часть Англии и Европы. Калифорнийская концертная компания переживала тяжелые времена, и Гарри предложил заманить на сеанс зрителей представлением на сцене настоящего спиритуалистического сеанса в рамках неувядающей программы «Десять вечеров в баре». «Один-Единственный Публичный Сеанс. Только Гудини, — читаем в афише. — До этого только в крупных городах и за повышенную цену». Он обещал показать руки и лица духов, заставить музыкальные инструменты плавно летать по воздуху, а также передавать послания от умерших. Хотя показанное отнюдь не соответствовало обещанному, номер оправдал себя.

День за днем он записывал сборы: «Сыграли на 700.00 (семьсот долларов, в Галене, Канзас) за восемь выступлений»; «Побил рекорд в Гарнетте по сборам за вход. Плохой эффект — поддержка спиритуализма. 1034 человека заплатили за то, чтобы увидеть спиритуализм».

Хорошая касса не оправдывала для Гарри «плохой эффект». Человек откровенный и открытый, он чувствовал себя виноватым, мистифицируя зрителей. Он особенно огорчался, когда однажды пообещал передать послание от убитого чернокожего. Внутренний конфликт, который он испытал в связи с этим, несколько ослабел весной 1898 года, когда Калифорнийская концертная компания вылетела в ту же трубу, что и «Веселые американочки» с Марко.

Кончина калифорнийцев не оставила Гарри с Бесс ничего другого, как присоединиться к странствующей труппе, имевшей свой постоянный репертуар, и некоторое время участвовать в «Знаменитой Психометрической Ясновидящей (sic!)», работая в качестве актеров в поставленных труппой мелодрамах.

Однако соблазн больших сборов оказался сильнее, и они вернулись к идее сеансов спиритуализма.

Теперь они значились как «Великий Мистификатор» и работали в местных профсоюзных клубах и тому подобных местах, поднимая в воздух столы и отвечая на запечатанные записки с вопросами о прошлом, настоящем и будущем.

Конечно, чувство вины не проходило, но были и свои добрые стороны. «Жили как короли», — занес в дневник Гарри. Тогда вышла и первая его публикация в журнале профессиональных иллюзионистов. В июне 1898 года в журнале «Махатма» Гудини рассказал о том, как он добивается эффекта «Безмолвного ясновидения», объяснив, каким кодом пользуется, чтобы сообщать Бесс, что написал зритель на грифельной доске или бумаге: «Я даже натренировал свое правое ухо подниматься и опускаться, чтобы давать ассистенту нужный сигнал».

Но, как и все их смелые предприятия, набег на спиритуализм бумерангом отбросил Гарри и Бесс туда, где они начинали, — к десятицентовым музеям. На этот раз они приземлились в Иден-музее миссурийского городка Сент-Джозеф. Там Гарри записал: «Весь сбор сделали мы. Никто другой не получил ни дайма».

Гудини с братьями Уэлш. 1896.

Весной 1898 года ему исполнилось двадцать четыре года. Чудом оставаясь на плаву, Гарри искал нишу в еще одном секторе бизнеса развлечений. Они с Бесс подписали возобновляемый ангажемент на шесть месяцев в цирке братьев Уэлш, с которым недолго работали в Пенсильвании за три года до этого.

В этот «золотой век» американского цирка братья Уэлш создали самое, может быть, большое десятицентовое представление в стране: прыгающие через препятствия гончие, канатоходцы, арабские жонглеры, акробаты, клоуны, оркестр и многое-многое другое — и все под куполом гигантского шатра, укрывавшего две тысячи зрителей. Обосновав свою штаб-квартиру в Ланкастере, Пенсильвания, братья Уэлш обещали «грандиозный праздник для трудящихся миллионов».

Для исполнителей это не было праздником. В предыдущем турне с братьями Уэлш Бесс должна была дополнительно выступать клоуном-куплетистом, а Гарри в роли дикаря. На этот раз они подписали ангажемент на «Метаморфозу». Помимо нее, Бесс должна была выступать «как комик и в случае необходимости с репризами», а Гудини совместно с другими исполнителями-мужчинами принимать участие в ежедневных парадах по улице, «если понадобится». Вместе с тем братья Уэлш быстро расплачивались с группой и кормили, как выразился Гарри, «более чем хорошо». Но что было еще лучше, рецензенты в Кутцтауне, Шенандоа и других таких же, как эти, городках особо выделяли выступления «Супругов Гудини» и высоко их оценивали. К концу летнего сезона «Метаморфоза» закрывала цирковое представление братьев Уэлш. Вспомнив свои первые опыты как Эриха, Принца Воздуха, Гарри начал всерьез тренироваться в акробатике.

Во время скитаний по Америке в годы их выступлений под названием «Супруги Гудини» он поддерживал форму отчасти ездой на велосипеде (он любил гонять, и в его дневнике встречаем ликующее: «оторвался от преследовавших меня на велосипедах полицейских»). Для того чтобы быстрее окрепнуть, он теперь стал каждый день пробегать по полтора-два километра и по крайней мере один раз играл в бейсбол, после чего неделю у него все болело. Выступая с братьями Бард — акробатической труппой, он научился держаться на турнике и скоро выступал в номере, в клоунском наряде кувыркаясь на перекладине («получилось здорово и смешно»). Он продолжал совершенствоваться и быстро осваивал новые и новые движения и номера. Пользуясь страховочным поясом, он научился делать при соскоке с турника сальто, а к началу лета каждый день проделывал и двойное сальто. Осенью купил себе акробатические трико и тапочки и вскоре сделал запись об этом немалом атлетическом достижении: «Первое двойное перед публикой».

Но были не только новые возможности, рецензии, скромный быт, случались минуты уныния и ненужных ссор. «Погода дрянь, хуже не бывает», — записывает он в Норристоне, Пенсильвания. «Жуткая жара. Спал на тротуаре Мэйн-стрит». «Льет как из ведра, — отмечает он в По-По. — Не обедал». Всегда дружелюбный по отношению к уродцам, Гарри затеял жалкую ссору с Билли, человеком-собакой. Он расправился с Билли, но приобрел и носил с собой пистолет, чтобы защититься от него. К закрытию цирка в октябре он был сыт по горло: «Последние две недели показались вечностью». Перед расставанием он получил письменную рекомендацию от братьев Уэлш. Они отзываются о «Метаморфозе» как о «выигрышной карте в этом классе номеров в Америке» и специально отмечают, что чета Гудини — «леди и джентльмен во всех смыслах этих слов».

ШКОЛА ФОКУСНИКОВ

Бесс и Гарри вернулись в Нью-Йорк, чтобы прийти в себя, и, очевидно, остановились у его матери. Гарри разослал афишки к сезону 1898—1899 годов, уведомляя менеджеров, что «Супруги Гудини» освежили свой номер новыми элегантными костюмами и декорациями, «красивыми яркими плюшевыми украшениями и многоцветной электрической подсветкой». В новом сезоне они предложат САМУЮ ХИТРОУМНУЮ В МИРЕ ТАЙНУ, которая «сделает честь любой труппе, с которой они будут ангажированы».

Это был сигнал SOS, не обещание замечательных результатов, а мольба о работе. К концу 1898 года положение стало настолько критическим, настолько «плохим, — писал позже Гарри, — что я начал подумывать о том, чтобы бросить шоу-бизнес, погрузиться в частную жизнь, заняться одним из моих ремесел... и открыть школу фокусников».

Он был очень близок к тому, чтобы так и поступить. С адреса квартиры своей матери по Шестьдесят девятой улице он разослал шестнадцатистраничиый каталог «Школы фокусников Гарри Гудини». Для усвоения ученикам предлагался большой набор трюков, много разных аппаратов, инструкция по кукольному театру «Панч и Джуди» и дешевые книжки-руководства вроде десятицентовой «Собаки и как содержать и учить их» и двадцатипятицентового опуса «Руководство по флирту. Как пользоваться веером, глазами, зонтиком и перчатками». Можно подумать, что от отчаяния он даже готов был раскрыть свои секреты освобождения от наручников: «Попросите полицейских и шерифа надеть на вас наручники и ножные кандалы, и вы сможете легко освободиться от оков. Цена по подаче заявления». Он даже предложил обучать приемам, использовавшимся им в «Метаморфозе», — цена «по подаче заявления» предусматривала передачу права представлять номер на сцене, рисунки, полные инструкции, объяснения, вступительное слово иллюзиониста и все секреты, связанные с сундуком или ящиком, мешком, пиджаком, веревкой, методами быстрого исполнения. В сущности, он выдавал все секреты номера «Супругов Гудини».

Потерпев практически неудачу как артист эстрады, Гудини всерьез задумал отойти от сцены. В декабре Гарри отправился на Средний Запад, чтобы выполнить уже заключенные ранее контракты. Он начал с Чикаго, где выступал у Миддлтона в еще одном захудалом «музее». Здесь «волшебник железных оков» делил сцену с тремя младенцами общим весом три килограмма — «самой крошечной тройней на свете». Находясь в Чикаго, он получил письмо от Албини (Абрахама Ласки, 1860—1913), иммигранта польско-еврейского происхождения, тоже иллюзиониста, который на время взялся за профессию театрального агента («Только элита профессии — и ничего другого... Опыт работы в театральном мире от России до Калифорнии»). В свое время они уже переписывались, и тогда Гарри не без раздражения отказался от услуг Албини в качестве пресс-агента, высокомерно отписавшись, что его репутация такова, что прибегать к услугам прессы нет необходимости. Албини отплатил ему той же монетой: «Я изумлен, что человек с такой репутацией... и вдруг работает в дешевых десятицентовых музеях».

Посетовав, что Гарри не заслуживает того, чтобы «сидеть на подиуме» рядом с недоделанными ублюдками, он предложил: «Мы попробуем поднять имя Гудини до высот, на которых ему место, и нечего ему унижаться до каких-то музеев».

Странствующий мастер на все руки Гарри Рейнор, Кардо, Профессор Мурат, Проджи и Волшебник железных оков, Гарри был актером, акробатом, импресарио бурлеска, дикарем, спиритуалистом, кукольником, торговцем, иллюзионистом, гипнотизером и юмористом в Блумер-клубе. В общем, почти как ученейший ребе М. С. Вайс — «отправляю все виды религиозных треб, свадебные церемонии и панихиды, а также произвожу МОХЕЛЬ», — он был кем угодно, но только не победителем.