Главная
История карточной игры на Руси
В.О. Михневич. "Исторический вестник", 1901, т. 83, январь-март.

Есть предположение, что карты занесены к нам не ранее XVII столетия. Князь Курбский, говоря в своем рассказе о лучшей поре царствования Иоанна Васильевича Грозного, ставил его в пример западным государям, которые-де любят сидеть дома и играть в карты, предоставляя своим полководцам сражаться за их честь. Из этого указания можно заключить, что в XVI столетии карты на Руси были еще неизвестны. Занесли их, по всем вероятиям, поляки и украинские казаки1 в смутную эпоху лихолетья, а отчасти и немцы, во множество насажавшие тогда и Московское государство в качестве купцои и кондотьеров, формировавших наемные иноземные поиска на царской службе.

Предположение это подтверждается временем издания правительственных запрещений карточной игры. Первые из них, насколько известно, появляются уже в царствование Михаила Федоровича, в половине XVII века, когда, значит, карты успели уже настолько распространиться, что вызывалась надобность издавать общие постановления об их воспрещении. Следовательно, впервые появились у нас карты гораздо раньше, т.е., вероятно, в начале 1600-х годов. В какой же степени были они уже распространены в половине означенного столетия,— доказывается следующими, между прочим, документами.
В 1649 году верхотурский воевода Раф Всеволожский, в «памяти» приказчику Ирбитской слободы Григорию Барыбину, писал, что «ведомо де государю учинилося, что в Сибири, в Тобольску и иных сибирских городах и в уездах, мирские всяких чинов люди» в воскресные дни и праздники предаются разным богомерзким, бесчинным игрищам и забавам, в том числе — «и медведи водят, и с собачками пляшут, и зернью, и карты и шахматы и лодыгами играют». Воевода ввиду этого предписывал Барыбину, что если бы такое же бесчиние в Ирбитской слободе оказалось, то «ты бы тех людей велел бить батоги, а которые люди от такого бесчиния не отстанут, и выймут у них такия богомерзкие игры вдругорядь, и ты бы тех ослушников велел бить батоги». Если бы и это двойное битье не подействовало, то изобличенных «в такой вине втретие и вчетвертое» — отсылать «с приставы» в Верхотурье на воеводскую уже расправу2.
Если, как можно судить по приведенной «памяти», карточная игра в то время была в обычае у «всяких чинов людей» даже в далекой Сибири, несмотря на страх батогов, то дивиться ли заботам благочестивых монахов Тихвинской обители об искоренении карточного соблазна в среде подведомственной им паствы?
Заботы эти выразились в двух «памятях» (одна — 1663 года и другая — 1668 года) Тихвинского монастыря архимандрита с братией головам и старостам Тихвинского посада. В обеих «памятях» предписывается принять меры — без угрозы, впрочем, батогами — против замеченных в посаде корчемства и всякого бесчиния, причем указывалось накрепко смотреть, чтобы, в ряду других непотребств, «зерни и карт и всякаго дурна на посаде не было б»3.
Чем ближе к центру — к Москве, тем, по обыкновению, новая запретная игра обнаруживалась чаще и охотников до нее оказывалось больше, да и заявляли они себя наглее.
В 1653 году из пригорода Москвы, Коломны, прислали местного кружечного двора голова Микифор Прохоров с товарищи великую, слезную грамоту государю на «солдацкаго строю служилых людей» и их «маюра» (майора) за помеху продаже казенного вина и открытое корчемство, за самовольство и насилие. «Да солдаты ж,— говорилось, между прочим, в жалобе,— по вся дни собираются на государеве Коломенском кружечном дворе, в избах, и играют зернью и карты, и о том де он, Микифор с товарищи, не в одно время маёру извещал, чтобы он их от того унял, и маёр де их не унимает; а как де они учнут их с государева кружечнаго двора сбивать, чтоб зернью и карты не играли, и они де их, Микифора с товарищи, бранят и хотят бить и с кружечнаго двора нейдут»4.
Воспрещенная игра производилась, значит, не только нагло и бесстрашно, но открыто и публично. В Москве отнеслись к жалобе Микифора серьезно, и наряжено было целое следствие, результат которого нам, впрочем, неизвестен.
В то время у нас, как известно, было сформировано на европейский образец несколько десятков регулярных «со-лдацких» и «рейтарских» полков, ряды которых комплектовались большею частью русскими людьми, но частью наемными иностранными пришлецами и состояли под командой иностранных же наемных офицеров. Без сомнения, этот пришлый военный сброд, привыкший к беспутной лагерной и казарменной жизни, немало посодействовал распространению на Руси карт и карточной игры, как равно и многих других новшеств такого же сомнительного сорта.
Картеж среди солдатства был обычным явлением в самой Москве; особенно же процветал он в Немецкой слободе, сбродные обитатели которой вообще не отличались строгостью нравов, вели жизнь веселую и разгульную. Собственно, за солдатами, квартировавшими в Москве, смотрели строже, чем в Коломне, чтобы они не забавлялись картами. Поэтому они играли тайком, ночью. Однажды, как рассказывает в своих записках Патрик Гордон, русский капитан Спиридонов накрыл партию игроков-солдат на месте преступления и, по тогдашнему обычаю московских начальных людей, воспользовался этой оказией для личной добычи. Он не только забрал себе те деньги, которые были в игре, но еще вынудил солдат дать ему 60 рублей в виде взятки за недоведение дела до сведения высшего начальства. Начальством этим был сам Гордон, который, однако, как-то узнал про это. Он призвал Спиридонова, изобличил его и сделал строгий выговор, с угрозой, что впредь ему будет плохо. Капитану очень не понравилось это внушение, он стал горячиться и говорить дерзости. Тогда Гордон расправился с ним по-солдатски: повалил капитана на пол и так отдул его дубинкой, что тот едва мог встать. Спиридонов побежал жаловаться, но Гордон, досконально уже ознакомленный с порядками московского правосудия, на сделанные ему свыше запросы, точно ли он дал волю рукам над русским капитаном, заперся, пользуясь тем, что при расправе не было свидетелей.
Составители «Уложения» царя Алексея Михайловича не забыли и о карточной игре, отнеся ее к преступлениям сугубой уголовщины, жестоко караемой увечьем и смертью. В издании «Уложения» 1649 года относящаяся к этому деянию статья помещена в главе «о разбойных и татинных делах»5.
«А которые воры,— сказано в этой статье,— на Москве и в городах воруют — карты и зернью играют, и, проигрывая, воруют, ходя по улицам, людей режут, шапки срывают и грабят», и если «сыщется допряма, что они зернью и карты играют... тем ворам чинити указ тот же, как писано выше о татях», то есть сажать их в тюрьму, конфисковать имущество, бить кнутом, урезывать уши (в позднейшем издании — пальцы и руки) и смертью казнить.
1 В Польше. по известиям польских историков, карты в царствование Сигизмунда III были уже настолько распространены, что против них начало восставать католическое духовенство в церковных пропове-дях. Известный Мартин Бэр, описывая в своей «Московской Летописи» бесчинства поляков во время их сидения в Кремле после сожжения и разграбления Москвы в 1611 году, утверждает, что «своевольные солдаты проигрывали в карты детей, отнятых у бояр и купцов именитых» («Скамания о Дмитрии Самозванце». Т.1, с. 142).
2 Акты исторические. Т.4, с. 125, 126.
3 Акты археографической экспедиции. Т.4, с. 192, 217.
4 Акты исторические. Т. 4, с. 198 и след.; Исторический вестник, 1901, т. 83, янв.
5 Полное собрание законов. Т. 1, с. 436.

В царствование Петра Великого старые строгие законы о картах и карточной игре теряют свою силу и забываются окончательно. Во всяком случае, с картами и карточной игрой любители их более не прячутся как с такой запретной вещью и с таким преступным деянием, которые, по самому уже названию, не могли быть терпимыми и жестоко преследовались.

Карты вошли в общее употребление и никакого подозрения в законодателе не возбуждали, пока оставались невинной и недорого стоящей забавой для препровождения праздного времени. Только однажды, и то по исключительно важному случаю, петровское законодательство высказалось против карточной игры, сопровождаемой денежным интересом. Именно, в 1717 году, в запрещении, «объявленном для настоящей войны» (т. е., по случаю ее тягостей), покупать и носить «пряденое и волоченое золото и серебро», пункт 3-й закона гласил: «Чтоб никто в деньги не играл под тройным штрафом обретающихся денег в игре».
Даже в «воинском артикуле», проникнутом такой суровой дисциплинарной взыскательностью, карточная игра не воспрещалась безусловно воинским чинам. Вот «если кто (из солдат) свой мундир, ружье проиграет», тогда другое дело: «оный имеет впервые и вдругорядь жестоко шпицрутенами и заплатою утраченнаго наказан, и в третье расстрелян быть». Не остался без возмездия и выигравший, польстившийся на солдатский наряд: «втрое, сколько оный стоит, штрафу заплатить должен», или, глядя по особе, «шпицрутенами наказан будет».
Не воспрещая игры среди солдат, законодатель петровского времени не допускал, однако, чтобы между ними водились заправские профессионалисты. «Которые солдаты,— читаем в законе еще 1700 года,— явятся в другие и в третие зернщики и пьяницы, и в службе быть негодны, бить кнутом». Заметим, что у тогдашних «учителей» наших, шведов, воинские законы на этот счет были не менее строги. Карл XII не терпел никаких игр в своих войсках и сурово преследовал обличавшихся среди них игроков6. Сам он не брал карт в руки и только во время своего томительного сидения в Бендерах развлекался иногда игрою в шахматы.
Безусловное воспрещение карточной и всякой однородной игры на деньги или без денег встречается в петровском законодательстве по отношению только к одному специально-служебному обиходу. Это — в военно-морском обиходе во время плавания. В изданных в 1710 году «Инструкции и артикулах военных российскому флоту» пункт 34-й, между прочим, гласит: «Дабы все случаи брани, здору и драки, от костей и зерни происходящей, предостеречь, того ради никто да не дерзает костей, зерни, карт и прочих таковых вещей на корабль привозить, под наказанием по рассмотрению». Как известно, артикул этот и до сих пор строго соблюдается в нашем флоте: сев на корабль, моряки забывают, есть ли карточная игра, или нет ее на свете.
Из всего, что мы знаем о Петре Великом, о его вкусах и наклонностях, нет ни одного известия, которое указывало бы на малейшее его пристрастие к картам и карточной игре. Лично знавший его известный Вебер категорически утверждает, что он вообще никаких игр не любил. По словам другого современника-иностранца, Петр, лечась водами в 1717 году в Спа, «не предавался любимейшему из времяпрепровождений этих вод — карточной игре. В свободное время царь играл только в шахматы; из карточных же игр знал только «гравиас», голландскую игру, но играл в нее очень редко»7. У царя-работника мало было для этого досуга, а что касается «сильных ощущений», которым он порой необузданно предавался, то возбуждающих к тому стимулов имелось слишком достаточно и помимо карточной игры.
Не любя карт, Петр, однако, относился к ним терпимо, как видно уже из его законодательства.8 Личный взгляд его на эту забаву отразился, между прочим, в собственноручно сочиненном им юмористическом «чине рукоположения всепьянейшего князь-папы». Совершавший этот «чин» «архижрец» рукополагал посвящаемого:

«Во ими всех пьяниц,
Во имя всех скляниц»...

В «чине» перечисляются все хмельные снадобья, жрецы и весь, так сказать, арсенал «отца нашего Бахуса», и в том же счете посвящавший рукополагал:

Во имя всех зернщиков,
Во ими всех карт,
Во имя всех костей,
Во имя всех бирюлек...

Таким обрааом, относя карты к разряду забав, приличных «всешутейшему собору», царственный автор «чина» уже тем самым, понятно, признавал их зазорность и вздорность.
Что действительно в петровские дни карточная игра не входила еще у нас в репертуар общераспространенных, непременных развлечений — красноречивым тому подтверждением могут служить записки камер-юнкера Берхгольца, которые он с величайшей обстоятельностью вел поденно с начала 1721 года по смерть Петра. В качестве камер-юнкера придворного герцога Голштинского, Берхгольц видел много и бывал на всех дававшихся петербургским двором и вельможами бесчисленных празднествах, пирах, балах, ассамблеях и иных веселых собраниях; тем не менее, подробно описывая их, он почти нигде не упоминает, чтобы на них играли в карты.
Петр имел обыкновение отдыхать после обеда, которому он ни при каких случаях не изменял. На больших парадных пирах, сопровождавшихся жестокими попойками, царь, уходя после обеда соснуть, приказывал гостям продолжать пирование в ожидании его возвращения, а чтобы никто не посмел ослушаться, приставлял к дверям часовых. Освобождение от такого гостеприимного ареста ии для кого не допускалось, не исключая представителей дипломатического корпуса. Тут бы, казалось, всего уместнее усадить гостей за карты, но этого не делалось, и охмелевшие «гости-невольники» страшно томились или спали. Во время такого-то антракта на большом обеде, данном по случаю празднования мира со Швецией, графы Кинский и Бассевич (первый — австрийский посланник, второй — голштинский министр) выражали, как рассказывает Берхгольц, «сожаление, что для препровождения времени не захватили с собой карт, потому что устали разговаривать и не знали, что делать».
Берхгольц утверждает, что даже на обыкновенных ассамблеях «карты не терпелись и не подавались», играли только в шашки и шахматы. Раз с герцогом они попали на ассамблею у великого адмирала Апраксина, где присутствовал государь со всею знатью, и оба проскучали. Скучно им показалось потому, что на ассамблее не было дам и не было танцев. Хозяин не имел жены, и по этой причине дамы к нему не ездили. «Мужчины только разговаривают, играют в шахматы, курят табак и пьют»,— описывает он как эту, так и другие холостые ассамблеи. О картах ни слова, хотя автор, нужно заметить, далеко не был к ним равнодушен, и каждый раз, когда ему приводилось видеть игру или самому играть, он неупустительно заносил это в свой дневник.
Во время пребывания в 1722 году двора и герцога Голштинского в Москве Берхгольц перезнакомился со всеми компатриотами из Немецкой слободы, весело проводил время в их домах и часто играл в карты, особенно с дамами, между которыми встречалось немало страстных любительниц карточной игры. Играли обыкновенно в ломбер, L'entree и марьяж, но московские приятельницы Берхгольца выучили его также и специально русской игре, как он называет игру в короли (занесенную, несомненно, из Польши), которую он подробно описывает и находит «несравненной и умной»9. По его словам, короли, марьяж и шахматы были тогда у нас «в большом ходу, и русские играли в них бесподобно». Подтверждением этого может служить рассказанный им ранее характерный и комический случай.
Возвращаясь из Ревеля в Петербург, Берхгольц встретил за Нарвой, на станции, «старого русского дворянина», смотрителя местного императорского стеклянного завода (очевидно, дело происходило в Петергофе). Дворянин поджидал царицу, также возвращавшуюся из Ревеля, и, вероятно, соскучившись долгим ожиданием, навязался проезжему голштинскому кавалеру со знакомством, хотя ни слова не говорил по-немецки, как тот не разумел ни бельмеса по-русски. «Мы, поэтому,— рассказывает Берхгольц,— стояли некоторое времи и молча глядели друг на друга; наконец, дворянин спросил меня по-русски,— не хочу ли я поиграть с ним в карты? Но я тогда только понял его вопрос, когда он вытащил ия кармана колоду карт и, показав ее мне, промолвил: изволишь? Мы сели за какой-то старый обломок стола... мне очень хотелось узнать, что это будет за игра; но кпк скоро мой партнер сдал себе и мне только шесть карт и одну выбрал, я тотчас же понял, что игра наша — марьяж, особенно когда он, после первой взятки, открыл настоящий марьяж. Тогда игра пошла у нас легко... Сказав, что я играю мастерски — не хуже его, он так увлекся игрой, что, верно, просидел бы за ней до другого дни, если бы я на это согласился. Когда мы сыграли несколько игр он достал свой кошелек и, вынув из него две копейки, дал мне понять, что, если я хочу, он готов играть, и на деньги». Берхгольц отказался продолжать игру, так как ему пора была уезжать, но «старый дворянин» упросил его сыграть еще хоть один раз и, выиграв две «полные наличные копейки», завернул их в особую бумажку. На вопрос через переводчика,— для чего он это делает, старик отвечал, что «будет всю жизнь беречь эти деньги, которые он честно выиграл в карты у иностранца, не умевшего даже говорить с ним».
Эта сцена может назваться прототипом тех бесчисленных впоследствии и неизбежных на Руси станционных знакомств, которые заключались при посредстве именно карточной игры между проезжающими и нередко разрешались трагикомическими последствиями.
Что касается игры в короли, которая так понравилась Берхгольцу, то она, точно, была у нас в то время сильно распространена в средних слоях общества, особенно в тех случаях, когда компания собиралась из нескольких человек, и в ней присутствовали дамы. Игра эта не азартная, простая, ей легко сразу выучиться, при всем том веселая и как бы нарочно созданная для невинной забавы в семейном кругу. Расплачиваются в ней не деньгами за проигрыш, а обыкновенно разными забавно-символическими податями, назначаемыми «королем».
На игре именно в «короли» змей-искуситель попутал первую супругу знаменитого предка Пушкина арапа Абрама Петровича Ганнибала Евдокию Андреевну, выданную за него отцом по принуждению. Дело происходило в г. Пернове в 1731 году, куда капитан Ганнибал вскоре после женитьбы явился с молодою женою по обязанностям службы. Здесь Евдокия Андреевна познакомилась с некоей мещанкой Моршею, у которой была дочь — молодая девица Мария-Елизабет, состоявшая в интимной связи с перновским сердцеедом кондуктором Шишковым. На пасхе Евдокия Андреевна пришла к Моршам в гости, куда явился и Шишков. Сели играть в карты, в короли, «и когда он, Шишков,— как обнаружилось на дознании,— король был, то ей, капитанше, наложил, чтоб она его поцеловала, что капитанша и учинила»,— и оттого у них «любление пошло»10. За это увлечение несчастная «капитанша» очень дорого поплатилась. Ревнивый Ганнибал истязал ее, предал публичному поруганию, волочил по судам и тюрьмам и, наконец, заточил в монастырь. Не поздоровилось и «королю»-соблазнителю.
6 Нелишне мимоходом заметить, что именно сподвижники Карла, военнопленные шведы, едва ли не впервые завели у нас фабрикацию игорны карт. Вебер удостоверяет, что некоторые из них, содержась в Тобольске, ради пропитания стали промышлять «деланием игорных карт, несколько их колод князь Гагарин привез из Сибири в дар государю» (Записки.— Русский Архив, 1872). Вебер видел карты шведского изделия в продаже в Москве.
7 Петр Великий в Спа.— Древняя и новая Россия, 1880, с. 589.
8 Придерживаясь во всем трезвой практической точки зрения, Петр не прочь был, особенно в минуты финансовых затруднений, утилизировать вообще человеческую падкость к игрецкому азарту и риску для пополнения государственной казны. Подтверждением этого может служить устройство в Москве еще в 1698 году лотереи, о которой находим любопытное известие в записках Желябужского. Учредителем лотереи хотя и являлось частное лицо, но, по всем вероятиям, она была государственная, как это видно из нижеследующего текста распубликованного о ней извещения: «Произволением нашего великого государя-царя,— так начинается извещение,— сим всему миру являет Яков Андреев сын Гасениюс, часового дела мастер, что на дворе окольничаго Ивана Ивановича Головина... будет вскоре установлено счастливое испытание (sic), по-иноземчески называется лотерея, и 8 рублей лот с числами, где всем охотникам или охотницам вольно cвою часть испытать, как добыти тысячу рублей на гривну. К сему делу 8020 счастливые ярлыки»... Следует объяснение плана и расчета лотереи «И сколь скоро,— продолжает извещение,— все лоты будут розданы, тогда день будет назначен к испытанию счастливца... А при смотрении для верности присмотра будут верные господа, каких великий государь наш укажет к испытанию счастливца; тако же два младенца, которые пред всем народом лоты будут вынимать». Гасениюсу предоставлялось вычитать в свою пользу по копейке с гривны «за подъятие многих грудой и проторей у сего строения». К сожалению, Желябужский ничего не говорит о результате этой, едва ли не первой в России, публичной лотереи.
9 Берхгольц называет эту игру русской потому, что немки, с которыми он играл в нее, употребляли, при переговорах, русские, то есть, вернее, переиначенные с польского на русский игорные термины.
10 С. И. Опатович. Е. А. Ганнибал.— Русская старина, т. 18, с. 71.

Итак, в Петровские дни, на официальных и частных увеселительных всякого рода собраниях подолгу насиживались за пиршественными столами, очень много пили и шумели, много плясали, часто тешились затейливыми иллюминациями и фейерверками, но карточной игрой в этих случаях редко кто забавлялся, по крайней мере, в присутствии царя. Объяснить это следует именно тем, что сам Петр не был охотником до карт. Влияние же царя на всех окружающих и на тогдашнее общество было так огромно и неотразимо, что пример его в этом отношении признавался обязательным и находил множество подражателей, хотя бы и не всегда искренних. Пример, к тому ж, встречал поддержку и в доброй старозаветной морали, не совсем еще в те дни расшатанной даже в людях нового направления. Известный Посошков, в своем замечательном «Отеческом замечательном поучении посланному в дальние страны юному сыну», не упустил, между прочим, «советовать — ни единого часа во тщетных и непотребных делах или играх туне погубляти». Другой, не менее известный современник петровской эпохи, образованный и честный Татищев, также в завещании сыну, восставая против винного откупа, мотивирует свои доводы, между прочим, так: «И то еще хочу тебе сказать,— обращается он к сыну,— где вино в вольной продаже есть, там всегда меньше пьяниц, беглых, воров и разбойников... а кабак не что иное, как токмо общее всем подлым людям прибежище и пристойное знакомство: там один другого всяк по своему желанию всегда найдет; краденое разделить и продать, а остальное пропить или в карты и в кости проиграть — всему удобный случай».

За всем тем, разумеется, картеж понемножку распространялся в обществе, делался обиходной забавой для многих, орудием сильных ощущений — для «широких натур» и прибыльным искусством — для профессиональных игроков. Что это было так — доказывает и приведенная цитата моралистов, и вышеупомянутый указ о запрещении играть в карты на деньги. Только по сравнению с позднейшими временами, когда карточная игра стала обычной при дворе, обуяла все общество и сделалась как бы господствующей стихией русского культурного общежития, петровские дни в этом отношении должны казаться до известной степени безупречными.
Среди выдающихся сотрудников и любимцев Петра временами предавались сильной игре, конечно, потихоньку от царя, П. И. Ягужинский, А. И. Румянцев, Татищев. Горячий и задорный Ягужинский, часто к тому ж находившийся под парами, доходил в игрецком азарте иногда до крупных ссор с партнерами, о которых узнавал весь Петербург. Берхгольц в своем дневнике от 26 марта 1723 года записал как новость петербургского дня: «Говорят, Ягужинский и Татищев сильно поссорились у графа Кинского за игрою; но они, конечно,— прибавляет он,— помирятся, потому что хорошо знают друг друга, да и такая ссора для них вещь вовсе не новая. Однако ж, графа Кинского, не привыкшего к таким сценам, она немало удивила». Миних в своей характеристике А. И. Румянцева, отдавая справедливость его достоинствам, ставил ему, однако, в большой порок страсть к азартной карточной игре.
Князь Меншиков также любил поиграть в карты, но забавой этой он не увлекался, а играл, по заведенному порядку, в определеный час, для отдыха, как это делают важные господа, у которых время дорого, и пользуются они им методически. В сохранившихся «поденных записках» Меншикова, когда князь, по кончине Петра, достиг вершины власти, подробно расписаны все его дни и часы. Там говорится, что обыкновенно, после обеда и следовавшего за ним сна, каждый день «его светлость изволил забавляться в карты и шахматы». Партнерами являлись чаще всего знатные вельможи.
Уже при Петре II, несмотря на отроческий возраст государя, карточная игра входит в репертуар обыкновенных забав в императорском дворце. Она делается в такой степени необходимой и даже, в своем роде, официальной, что без нее не могут обойтись ни один придворный бал, ни одно собрание при дворе. Даже во время торжественного обручения царя с княжной Е. А. Долгоруковой, происходившего днем, когда обряд кончился и начался бал,— в дворцовых покоях для солидных гостей, предпочитавших танцам удовольствие поковырять, услужливо были расставлены карточные столы. И это записано в официальное описание торжества.
Хотя император-отрок был поглощен, как известно, страстью к охоте, но, по-видимому, он не был равнодушен и к азартным играм. Говоря об его отношениях к навязываемым ему невестам (сперва Меншиковой, а потом Долгоруковой), польско-саксонский посланник Лефорт иронически замечает, что «царь играет в бириби и предпочитает ее игре в любовь». Долгоруковы, потворствуя дурным инстинктам и прихотям Петра, не оставили без поощрения и эту в нем страстишку. Дюк де-Лириа доносил, что «царь привык с Долгоруковым играть по вечерам в карты». Часто случалось, что игра длилась далеко за полночь. Раз у самого дюка на пиру, на котором присутствовал государь, гости запировались и заигрались до семи часов утра, причем выпили слишком шестьсот бутылок вина, не считая водки и пива. Карты в это время сделались настолько общераспространенным занятием в светских домах, что неиграющие гости составляли редкость, и им там нечего было делать. Играли и мужчины и дамы. «У польского министра Лефорта,— пишет леди Рондо из Москвы в конце 1729 года,— бывают каждый вечер собрания, собираются все люди хорошего общества, но, к крайнему моему огорчению, большая часть их сходится для игры, хотя никого к ней не принуждают. Так как я всегда удивляюсь, каким образом это пустое и в то же время опасное развлечение может привлекать людей рассудительных, то мне и нечего говорить вам, что я остаюсь зрительницей и размышляю о человеческих слабостях». Как на счастливое в этом роде исключение, леди сослалась на княжну Е. А. Долгорукову (будущую невесту Петра II), которую встретила однажды на вечере у Лефорта и которая также не играла: «происходит ли это,— наивно замечает она,— от той же непонятливости (в игре), как и моя, или оттого, что сердце княжны наполнено нежной страстью,— право, я не умею определить».
То, что делалось, по наблюдению Рондо, на вечерах в доме Лефорта, происходило, конечно, и в других светских домах, русских и иностранных, где собиралось «хорошее общество». Иностранцы не уступали русским представителям такого общества в страсти, игре. Даже среди посланников, обязанных своим ответственным положением к соблюдению строгой корректности в поведении и образе жизни, попадались отчаянные картежники, случалось, небезупречные в карточных расчетах. Так, прусский посланник, барон Мардефельд (младший), по уверению дюка де-Лириа, ведя вообще «очень дурную жизнь, любил играть в карты и проигрывал более, чем мог заплатить». Еще более сомнительную репутацию в этом отношении заслужил прибывший еще при Петре Великом в Россию в качестве претендента на руку царевны Елизаветы Петровны, принц Людвиг Гессен-Гомбургский. Сватовство его не удалось; он не нравился хорошенькой цесаревне, да и не мог понравиться. Несмотря на свое знатное происхождение и владетельный титул, принц, по словам Манштейна, «не имел ни ума, ни образования, ни манер» и «был способен на всевозможные низости». Поступив в русскую службу, он в несколько лет, решительно ничем не отличившись, кроме трусости, дослужился искательством до высокого чина генерал-фельдмаршала (при Елизавете), но когда его ближе узнали, стал посмешищем при дворе и предметом общего презрения в армии. Не последним к тому поводом должно было послужить, надо полагать, неряшество его в игре, которую он очень любил. Принц Людвиг без церемонии плутовал в картах, в чем не раз был позорно уличен.
Из других иностранцев с историческими именами, вписанными в русскую историю первой половины прошлого столетия, особенно прославились как азартные картежники знаменитый Эрнст-Иоганн Бирон и его современники, земляки и сподвижники, братья Левенволь-ды, особенно старший (Карл-Рейнгольд), бывший одним из фаворитов Екатерины I.
У герцога Курляндского было, как известно, две страсти: одна «весьма благородная», по аттестации Мини-ха,— к лошадям, другая — к карточной игре. По словам того же Миниха, Бирон, находясь уже у власти, «не мог иначе проводить послеобеденное время, как играя в карты и притом на большие куши. Ему это доставляло большие выгоды, но весьма часто ставило в затруднительное положение лиц, избираемых им в свои партнеры». Это и понятно: всесильный временщик не любил проигрывать. Значит, обыгрывать его было опасно, но и в проигрыше не заключалось никакой радости.
Подчиняясь во всем влиянию своего любимца и во всем угождая ему, императрица Анна Иоанновна также почти ежедневно на вечерних придворных собраниях набавлялась карточной игрой, хотя, по-видимому, и не питала к ней пристрастия. Кроме карт, в большом употреблении при дворе были тогда шахматы и биллиардная игра. На это указывает описание тогдашнего Зимнего дворца, в котором находились особые комнаты — шахматная, украшенная резьбой и позолотой, и биллиардная, где был поставлен в 1741 году по высочайшему повелению выписанный из Англии за 258 рублей биллиард английского мастера Дингласа.
На придворных карточных собраниях бывала известная нам леди Рондо и она описывает их так: «У царицы приемы похожи на частные собрания запросто; придворный круг составляется в какие-нибудь полчаса. После того государыня и принцессы садятся играть в карты; их примеру следуют остальные лица, которые любят игру». Играли чаще всего в азартные игры: фараон (банк) и кинце (quinze). Благодаря участию Бирона и обер-гофмаршала графа К.-Р. Лененвольда, игра велась иногда очень большая. Ставки, случилось, доходили до 20 000 руб., что для того времени составляло огромную сумму. Больше всех увлекался и зарывался Лененвольд,— этот своего рода Алкивиад того времени, расточительный бонвиван, блестящий куртизан и красавец, любимый всеми женщинами и через них составивший себе видную карьеру. В оправдание пословицы, в любви он был более счастлив, чем в картах. По словам Манштейна, «игра разорила Левенвольда, так как нередко он проигрывал большие суммы в один вечер».
Иногда императрица сама держала банк, но — совершенно по-царски — без желания кого-нибудь обыграть. Напротив, Анна Иоанновна метала банк с тайным намерением дать выиграть у себя лицам, заслужившим ее особую благосклонность. Поэтому понтировать ей могли только те из игроков, кого она сама называла и приглашала. Выигравшие тотчас же получали свой выигрыш наличностью, с проигравших же императрица никогда не требовала денег.
Сохранилось несколько точных, документальных сведений о проигрышах Анны Иоанновны. В книгах камерцалмейстерской конторы от 1740-го года записан следующий именной императорский указ гоф-фурьеру Симонову: «Повелеваем,— сказано в указе,— взнесенныя в комнату в разные числа, для играния в банк, деньги 2100 рублев, да еще взнесенные ж в комнату нашу 500 рублев, которые от нас отданы италианцу Петрилле для играния ж в банк, всего две тысячи шестьсот рублей записать в расход. Дан в С.-Петербурге, февраля 26 дня 1740 года. Подписано: Анна».
Указ чрезвычайно любопытный! Оказывается, во-первых, что проигрыши императрицы, в сущности, не весьма были значительны, особенно по сравнению со ставками, например, графа Левенвольде. Во-вторых, очень любопытно упоминание о Петрилле (или Педрилле). Это был любимый Анной Иоанновной исторически известный шут, алчный, скаредный и изобретавший разные фарсы для личной наживы. Как видно из цитированного указа, Педрилло принимал деятельное участие в карточной игре при дворе и какими-то способами ухищрялся играть в банк за счет императрицы.
Пример двора в области нравов, понятий, образа жизни всегда в России оказывал на общество огромное влияние, в особенности же в прошлом столетии. Для молодого, мало еще воспитанного в культурных правилах и обычаях общества пример этот являлся не только единственным образцом, достойным подражания, но во многих случаях и обязательным авторитетом. Обязательным потому, что при существовавшей тогда всеобъемлющей полицейской опеке многое, исходившее в этом отношении от двора, на самом деле вводилось в общество принудительно, законодательным порядком, по силе высочайших указов.
По той же причине случалось иногда и обратное, ставившее законодателя в вопиющее и просто комическое противоречие с самим собою. Это было в тех случаях, когда пример двора, слишком заразительно действовавший на общество, но, с точки зрения морали и благочиния, не заслуживавший подражания, деморализовал последнее. Тогда законодатель гремел и грозил полицейскими страхами и уголовными карами против того самого порока, пример которого подавался и распространялся двором. Выходило странное и не совсем благовидное противоречие: то, что невозбранно, на глазах верховных представителей закона и власти и при их участии, делалось при дворе, строжайше, по именным указам, запрещалось делать вне двора — всем верноподданным как вреднейший порок и «богомерзкое» преступление.
Таких противоречий во вкусе Макиавелли в нашем старом законодательстве прошлого столетия можно найти сколько угодно. На первый случай сошлемся на указ о карточной игре, изданный в 1733 году при Анне Иоан-новне. Вызван он был именно чрезмерным распространением карточной игры, что во многих случаях могло происходить из рабского подражания заразительному примеру двора, где, как мы видели, играли тогда напропалую.
Сославшись на известный уже нам петровский указ 1717 года о воспрещении игры на деньги по случаю войны, законодатель именем государыни продолжал: «А ныне нам известно учинилось, что не токмо по тому указу такая богомерзкая (sic) игра не пресеклась, но многие компаниями и в партикулярных домах как в карты, так в кости и в другие игры проигрывают деньги и пожитки, людей и деревни свои, от чего не только в крайнее убожество и разорение приходят, но и в самый тяжкий грех впадают и души свои в конечную погибель приводят. А наше, по ревности закона Божия, всемилостивейшее намерение и соизволение в том состоит, чтобы такие богомерзкие и вредительные игры конечно пресечены были. Того ради всегмилостивейше повелеваем во всей нашей Российской империи публиковать в народ, чтобы никто из верных наших подданных, съезжаясь в партикулярных и вольных домах, как в деньги, так на пожитки, и на дворы, и на деревни, и на людей ни в какую игру не играли; а ежели кто за сим всемилостивейшим нашим указом и запрещением такие богомерзкие продерзости чинить будет, тех повелеваем жестоко штрафовать»...
За «первое преступление» штраф состоял, согласно указу, во «взятьи обретающихся денег и прочего в игре, из чего давать объявителю о том треть, а две доли на гошпиталь». За второе оказательство, кроме «онаго взятья», «офицеры и прочие знатные люди» штрафовались месячным заключением в тюрьме, а «подлых повелевалось бить батоги нещадно». За третье преступление, сверх взятья денежного, оное наказание умножалось вдвое. Кто же и после троекратного воздаяния изобличился бы в «богомерзкой игре», тех законодатель уже не знал, как построже оштрафовать: изобретательность его истощалась, и он представлял «полициям, губернаторам и воеводам, а в армии главным командирам» «поступать с таковыми жесточае, смотря по важности дела».
Легко представить себе, сколько ябедничества и шантажа, сколько злоупотреблений властью должен был породить этот лицемерный и, в сущности, нелепый указ! Для нас, впрочем, он очень любопытен как историческое свидетельство размеров картежа и его разорительного, деморализующего значения, какое он принял в это время. Сравните этот указ с указом 1717 года: между ними прошло всего каких-нибудь шестнадцать лет, и тогда, как в петровском — коротко сказано о запрещении игры на деньги, и то лишь по случаю войны, в аннинском — рядом с преувеличенной расточительностью в устрашающем красноречии, в изобретении кар и штрафов, изображаются и не менее красноречивые факты, несомненно почерпнутые из действительности, именно: серьезные проигрыши «компаниями», в «партикулярных домах» (под последними разумелись гостиницы и трактиры), не только денег и пожитков, но и дворов (т.е. домов), и деревень, и людей (крестьян) — настолько серьезные, что проигравшиеся впадали в «крайнее убожество и разорение», не говоря уже о «погибели души».
Прогресс, значит, произошел быстрый и существенный!

По примеру своей тетки, принцесса Анна Леопольдовна, став регентшей, проводила вечера за карточной игрой и, по-видимому, любила это занятие. Обыкновенно беспечная и равнодушная к государственным делам, она в первые же месяцы своего кратковременного правления торопится предписать именным высочайшим указом (2 июня 1742 г.) Придворной конторе изготовить несколько нопых ломберных столов — настолько, значит, чувствовалась настоятельная в них надобность! Чрезмерная озабоченность по этому пункту выразилась также в роскошной и нарядной отделке потребной мебели. Столы были затянуты «гасом узорчатым с городками» и «обиты позументом» золотым на сумму в 159 рублей.

Тем не менее карточные вечера Анны Леопольдовны не были уже, как при покойной императрице, людными, блестящими собраниями сановных картежников, где золото лилось рекой, где, случалось, проигрывались огромные куши, заставлявшие говорить о себе весь Петербург. Принцесса, отличаясь скромным застенчивым нравом, не любила блеска и парада и, сколько могла, избегала больших придворных собраний. Впрочем, и на последних, если они случались, она проводила время обыкновенно за картами, о чем сообщалось даже в тогдашних «С.-Петербургских ведомостях» к всенародному сведению11. На интимных карточных вечерах правительницы обычными ее партнерами являлись наиболее приближенные к ней лица: супруг ее принц Брауншвейгский, фрейлина Юлия Менгден, граф Левенвольд, граф Миних (сын) с женою и польско-саксонский посланник граф Линар, пользовавшийся правами любимца... В простом и небрежном костюме, повязав голову носовым платком, служившим вместо ночного «чепца», Анна Леопольдовна, как рассказывает Манштейн, появлялась в этой компании запросто и чувствовала себя свободно и приятно.
Перед игрой и во время ее решались иногда важные государственные вопросы. Так, Линар доносил своему правительству от 24 марта 1741 года, что накануне, «за час до того, как садились играть, великая княгиня-регентша позвала его к себе и сообщила ему причины, по которым она считает себя вынужденною дать отставку фельдмаршалу Миниху». Отставка эта, действительно, вскоре и последовала. Кроме Линара, приглашались изредка на карточную игру Анной Леопольдовной и другие иностранные представители дипломатического корпуса, «только русские государственные сановники», как свидетельствует историк Герман, «не удостоивались этой чести». Английский посланник Финч в своих донесениях довольно часто упоминает о случаях, когда правительница приглашала его «на партию в карты», и о чем шел при этом у них разговор. Обыкновенно разговор шел деловой, политический, из чего следует заключить, что Анна Леопольдовна систематически пользовалась этими картежными партиями с посланниками для ведения своей дипломатии.
Хорошо известен тот роскошный, рассеянный и беспорядочный образ жизни, который вела императрица Елизавета Петровна, а, приспособляясь к ее вкусам, и весь двор, все высшее столичное общество. Пирам, балам, маскарадам, всяким зрелищам и забавам не было конца. На парадных придворных балах и куртагах карточная игра становится почти непременной, еще непременнее делается она в будничной обстановке, когда для наполнения праздных досугов и для «разбития мыслей», как тогда говорилось, не представлялось других развлечений.
Пресыщенная, бездеятельная, скучающая и к тому же страшно подозрительная, Елизавета Петровна искала рассеяния и забвения во всем, чем только могла прислужиться изобретательная прихоть, и, разумеется, также в картах. Ко всему, вследствие беспорядочного режима и чрезмерной мнительности, государыня часто обращала ночь в день и ложилась в постель только с рассветом. Надобно было убивать бесконечные скучные часы этих бессонных ночей.
Даже в дороге, во время остановок, карточная игра служила Елизавете Петровне и ее приближенным главным, если не исключительным, развлечением. В 1744 году императрица в сопровождении наследника, великого князя Петра Федоровича и его невесты принцессы Ангальт-Цербстской (будущей Екатерины II) с матерью, фаворита графа А. Г. Разумовского и большой свиты, в которой находились, между прочим, два архиепископа, предприняла путешествие в Киев. В Козельце императрица остановилась в новопостроенном дворце Разумовского и прожила в нем около месяца. Рассказывая в своих мемуарах об этой поездке, Екатерина говорит, что во все время пребывания в Козельце «в большой зале, находившейся посреди дома Алексея Григорьевича, с утра до вечера играли в фараон и по большой цене».
Такое чересчур усидчивое занятие фараоном объяснялось отчасти тем, что сам Разумовский, в угоду которому было предпринято и это торжественное путешествие в Киев, был большим любителем карт, хотя и без всякого, по-видимому, корыстного расчета. По рассказу Н. И. Панина, записанному Порошиным, граф Алексей Григорьевич, находясь в силе, постоянно вел большую игру, держал всегда банк и «нарочно проигрывал», а случалось, смотрел сквозь пальцы, как у него, без всякого даже выигрыша, «Настасья Михайловна Измайлова (рожденная Нарышкина), например, и другие из банку крадывали деньги и после щедрость его в надлежащем месте выхваливали». Да что Настасья Михайловна, особа влиятельная,— были «люди и совсем безважные, которые при том пользовались! За князем И. В. Одоевским,— рассказывал Никита Иванович,— один раз подметили, что тысячи полторы в шляпе перетаскал и в сенях отдавал слуге своему».
Действительно, этот Одоевский, несмотря на свой княжеский титул и происхождение от Рюрика, был не только из числа людей безважных, но не пользовался ничьим уважением за то, что нечист был на руку в игре. Очень нехорошо повествует о нем князь Петр Долгоруков. По его словам, князь Иван Васильевич вообще был жалкий субъект: отец его проел состояние и ничего ему не оставил. В ожидании наследства от матери, которая не торопилась умирать, Одоевский плутовал в карты и просто таскал при удобном случае ставки со стола, как это подметили за ним во время игры у Разумовского. Не всегда только сходили князю такие проделки безнаказанно. Когда однажды, играя у великого князя Петра Федоровича, Одоевский был пойман на подобной плутне, то его без церемонии попотчевали оплеухой и вытолкали вон пинками ног, что, однако ж,— иронически заключает Долгоруков,— не помешало ему по восшествии на престол Петра Федоровича получить орден святого Александра Невского.
Двор Елизаветы Петровны был переполнен азартными игроками, и, куда бы он ни переселялся, при какой бы то ни было обстановке, карточная игра составляла в нем, обыкновенно, повседневное препровождение времени. Летом 1747 г. мы застаем его, например, в Ревеле, в Екатери-нентале. «Придворная жизнь пошла здесь прежним, заведенным порядком,— отмечает в своих «Записках» Екатерина II,— т.е. в зале, составлявшей переднюю комнату в апартаменте императрицы, с утра до поздней ночи происходила карточная игра, довольно значительная». Вращаясь при дворе, почти невозможно было уклониться от участия в игре. Все играли, не исключая придворных дам, среди которых были страстные любительницы карт, например, обер-гофмейстерина Чоглокова, статс-дама графиня М. А. Румянцева, одно время состоявшая при великой княгине Екатерине Алексеевне чем-то вроде воспитательницы, и другие. Чоглокова, когда не с кем было поиграть, горько жаловалась на скуку. Графиня Румянцева, надоевшая великой княгине своим придирчивым надзором, «с утра до вечера играла в карты в передней комнате великокняжеской половины и вставала из-за стола только за нуждою». Екатерина искусно пользовалась игрецкой страстью своих несносных придворных дуэний — сперва, до замужества, Румянцевой, а потом Чоглоковой. «Было верное средство,— рассказывает она,— усыпить моих аргусов: это — играть с ними в фараон и проигрывать. На одну Чоглокову я истратила 17 000 рублей, беспрестанно играя с нею и с ее мужем в карты, а известно, какую они страшную игру вели».
Молоденькая великая княгиня, для которой подобный проигрыш приходился тогда вовсе не по карману, была обязана своей гофмейстерине и тем, что научилась азартным играм, вовсе не имея к ним склонности. «По настоянию Чоглоковой,— рассказывает Екатерина,— я наравне С другими стала играть в фараон, которым обыкновенно занимались все любимцы и любимицы императрицы». Придворные дамы однажды во время игры заметили, «что у меня недостает денег, и сказали об этом императрице». После этого «Чоглокова принесла мне три тысячи рублей на игру в фараон». Это не единственный случай, когда такого рода августейший подарок жаловался именно на игру, на уплату карточных долгов, а не «на булавки» или «карманные издержки», как обыкновенно подобные сюрпризы называются.
В тех же записках Екатерины приведено письмо великого князя к И.И. Шувалову, в котором он благодарит фаворита за то, что по старанию последнего ее величество выдала ему, великому князю, 10 000 червонцев для уплаты его карточного долга.
Можно судить по приведенным цифрам, насколько крупная игра велась при елизаветинском дворе, и в какой степени разорительны бывали проигрыши для ее участников, не особенно счастливых или недостаточно искусных. Великокняжеская чета была постоянно обременена долгами, что было чрезвычайно неприятно императрице, и, по словам Екатерины, одною из главных причин ее тогдашней собственной задолженности были именно крупные проигрыши в карты.
А между тем перестать играть не представлялось никакой почти возможности. Даже у себя дома, в обществе с супругом, Екатерина вынуждалась играть с ним за неволю и опять-таки на интерес. Живя в Летнем дворце, рассказывает она, «от скуки великий князь каждый раз после обеда играл со мною в l'hombre a deux. Проигрывая, он сердился; выигрывая, требовал уплаты, но так как у меня не было ни копейки, то он вздумал играть со мною в азартную игру. Помню, как мы однажды условились, что ночной колпак его пойдет в 10 т. рублей», причем он «приходил в неистовство от проигрыша». В это время втерлась в общество великокняжеской четы принцесса Курляндская (возвращенная из ссылки дочь Бирона, хитрая интриганка). Ежедневно, играя в карты с Петром Федоровичем, она успела в короткое время уловить его в сети своего кокетства и приобресть над ним (большое влияние.
Кстати заметить, карточная игра всегда помимо своей прямой цели, служила также посредствующим способом для сближения и искательства, для выведывания и судачества, для обделывания, как бы мимоходом, разных делишек и конжураций. Все это в данных условиях было очень легко и удобно. Поэтому игрой всегда пользовались, да и до сих пор ловко пользуются для указанных целей волокиты, кокетки и куртизаны, дельцы, интриганы, дипломаты, и просто фискалы. Мы сейчас привели случай женского куртизанства, увенчавшийся успехом при посредстве карточной игры. Екатерина, как мы видели ранее, будучи великой княгиней, играла в карты со своими аргусами в юбках для того, по ее же словам, чтобы «усыплять» их.
Лопухинское дело, современное елизаветинской эпохе, дает нам назидательный исторический пример в данном роде, где болтовня за картами послужила материалом для доноса. На следствии обнаружилось, что несчастные Лопухины и их сообщники, обвинявшиеся в тяжком преступлении против особы государыни, «врали большей частью за картами», как показали достоверные свидетели. Все ведь и злодеяние их заключалось в одних «враках». Иван Лопухин и в ссылке не исправился: «ходил в кабак, играл там в карты», и при этом опять несуразно «врал», как доносил чуткий и предупредительный прапорщик Новинский12. Впереди мы встретили аналогичные случаи пользования карточной игрой как средством для достижения других целей, сторонних игорному интересу.
Но, служа во многих случаях связующим цементом, карты и возбуждаемый ими азарт нередко ведут также к недоразумениям, размолвкам и ссорам. Это также всегда было, как бывает и теперь... В веселые дни царствовании Елизаветы произошла, между прочим, такого рода ссора, которую можно назвать исторической, хотя бы потому, что действовавшие в ней лица приобрели позднее громкую историческую известность. Это были 3.Г. Чернышев и Н. Леонтьев, тогда еще молодые люди, не выдвигавшиеся из ряду. Они играли в доме вице-канцлера Р.И. Воронцова и за игрой повздорили. Ссора разгорелась до того, что дело дошло до дуэли. Дрались на шпагах, и Чернышев получил тяжелую рану в голову. Случай произвел большую сенсацию в городе и дошел до сведения двора, как можно заключить из того, что о нем проведала великая княгиня, очень интересовавшаяся и ту минуту Чернышевым.
11 См., напр., «С-Пб. Вед.» № 66 от 13 авг. 1741 г., где описано происходившее во дворце торжество обручения статс-фрейлины Ю. Менгден с графом Линаром.
12 Русская старина, т. 11, стр. 39, 213.

Из «случайных людей» и любимцев елизаветинского царствования после А.Г. Разумовского особенно выдвинулся и приобрел, как известно, историческую славу Иван Иванович Шувалов, любитель муз и меценат, с таким усердием воспетый Ломоносовым. Превосходя своего предшественника и соперника образованием и элегантностью, он не уступал ему и на зеленом поле — страстью к картам и ведением большой расточительной игры.

Гельбиг свидетельствует, что И.И. Шувалов играл постоянно по конец жизни и, в результате, проиграл значительную часть своего огромного состояния. В этом известии мы можем нисколько не сомневаться, имея перед собой замечательный и, по своей редкой обстоятельности, драгоценный исторический документ.
Документ относится к началу 50-х годов, когда Шуваловы вошли в фавор и усилились при дворе, а заключается он в своеобразном карточном счете, или, точнее, в приходо-расходной ведомости карточной игры, которую вел известный не с блестящей стороны Р. Ил. Воронцов13 (брат знаменитого канцлера М. Ил. Воронцова) с Ив. Ив. Шуваловым и другими лицами.
Подобно своим счастливым сверстникам, взысканным, как и он, придворной фортуной, видный и типичный представитель елизаветинской эпохи, Воронцов также был азартным игроком и вел большую игру. В то время, как в открытом, гостеприимном доме его брата, Михаила Илларионовича, собирался цвет столичной интеллигенции — дипломаты, ученые, писатели и художники, столичный дом Романа Илларионовича славился в интимном игорном мире своими карточными вечерами. Слава эта, как мы видели в предшествующей главе, компрометировалась иногда и довольно скандалезными столкновениями, столь обычными, впрочем, среди игроков, хотя бы и неподдельно аристократических, воспитанных и элегантных.
В любопытной «ведомости»14, с которой мы сейчас познакомим читателей, подробно и обстоятельно обозначены, с одной стороны, цифры всего, что было «выиграно» ее составителем (т.е. Воронцовым) с «его превосходительства Ивана Ивановича Шувалова» и осталось за ним в долгу, а с другой — параллельно — цифры проигрыша. К сожалению, в ведомости не имеется никаких почти дат; поэтому неизвестно, какой промежуток времени она захватывает; по всему, однако, можно заключить, что не особенно большой, и что «счет» заканчивается 1752 годом. Трудно также решить, весь ли оборот игры Воронцова приведен здесь за взятый период времени (и не с одним только Шуваловым), или же в «ведомость» занесены «для памяти» только суммы, оставшиеся в долгу, что в те времена и позже весьма часто случалось у игроков, даже очень богатых. Цифры, во всяком случае, довольно внушительные и весьма красноречивые...
Читатель в этом легко убедится: мы приводим здесь «ведомость» целиком — она этого стоит во многих отношениях!

Выиграно:
Рубли
В фаро выиграл (я) у его превосх-ва (т.е. И.И. Шувалова)15 пятьсот рублев500
В Царском Селе, как играли с Алексеем Андреевичем Хитровым, выиграл четыреста пятьдесят рублев450
С ним же, как играли, выиграл тридцать рублев30
С ним же выиграл триста сорок восемь рублев348
В фаро выиграл у его превосход-ва восемьсот рублев800
С князем Петром Ивановичем Репниным в два тура выиграл восемьсот девяносто рублев890
В дежурной в ломбер с Хитровым пятьсот восемьдесят рублев580
В дежурной выиграл у его превосходительства триста рублев300
С Алексеем Андреевичем Хитровым, как за него играл граф Ал-р Иванович Шувалов, триста пятьдесят рублев350
В два тура выиграл у его прев-ва пятьсот восемьдесят рублев580
Еще выиграл триста семьдесят рублев370
Да как были в доме брата моего, выиграл сто девяносто рублев190
В фаро в дежурной выиграл у его превосходит-ва шестьсот рублев600
Как играли с Алексеем Андреевичем Хитровым, выиграл четыреста рублев400
В Москве 20 декабря 752 году выиграл у его превосходительства в фаро тысячу двести восемьдесят рублев1280

Проиграно:

В фаро проиграл его превосходит-ву сто рублев100
В ломбер проиграл его превос-ву в июле месяце четыреста пятьдесят рублев450
В биллиард пятьдесят рублев50
По записному туру с ее величеством двести тридцать рублев230
На именинах его превосходит-ва Ивана Ивановича должен остался сто десять рублев110
За петуха проиграл десять рублев10
За брата графа Ивана Илларионовича сто пятьдесят рублев150
В именины проиграл пятьдесят рублев50
В фаро проиграл триста рублев300
В Москве в фаро проиграл шестьсот рублев600
Получил я от его превосходительства сто рублев100
В Москве получил я от его превосход-ва триста рублев300
Да еще получил я сто рублев100
Да червонными от его прев-ва забрано и проиграно и переведенных720

Как может судить читатель, «ведомость» эта для нас не простая бухгалтерская запись, а целая, в своем роде, бытовая картина, ценная и весьма красноречивая, при всем своем лаконизме, страница из истории «повреждения нравов» и материальных состояний карточною игрою в елисаветинской России! В этой бесценной летописи карточного стола особенно выдаются, особенно интересны следующие черты и обстоятельства: во-первых, игра ведется почти постоянно азартная и очень крупная для того времени, когда денег было мало, а рубль стоил много дороже нынешнего; во-вторых, в игре участвуют все важные, придворные, знатные лица, начиная с императрицы, и, несмотря на их богатство и знатность, игра ведется не на наличные, а чаще в долг; в-третьих, всего чаще и больше проигрывает И.И. Шувалов, чем отчасти и следует объяснить раболепный тон, с каким счастливый летописец относится к его превосходительной особе и к его проигрышам (похоже даже как бы на то, что летописец ааведомо и наверняка обыгрывал «его прев-во»); в-четвертых, наконец, игра, как видно, велась при всяком удобном и даже неудобном случае, без стеснения времени и места: в столице и Царском Селе, зимою и летом — в июле, во дворце и частных домах на именинах, во время исполнения служебных обязанностей — в дворцовой «дежурной» и т.д.
Автор «ведомости» играл, видно, счастливо, да, по всем вероятиям, был большой мастер «сих дел» и смотрел на игру серьезно — не как на забаву, а как на хороший источник хищнической наживы, что очень похоже на Р.Ил. Воронцова. Баланс его «ведомости» красноречиво это доказывает: под рубрикой «выиграно» общая сумма составляет 7 668 рублей (в том числе от одного И.И. Шувалова 4 660 рублей), а под рубрикой «проиграно» итог равняется 3 270 рублям. Значит, в барыше осталось до четырех с половиною тысяч. Тут было из чего похлопотать человеку, знавшему счет денежке.
Не последнее место в галерее исторических игроков должен занимать и граф Кирилл Григорьевич Разумовский (младший брат фаворита), по удивительной игре судьбы прямо из пастухов выскочивший почти сразу в графы Российской империи, в гетманы всей Малороссии, в президенты академии наук, и проч., и проч. Все это он получил, едва перейдя двадцатилетний возраст и после непродолжительного курса обучения и воспитания за границей.
Молодой Разумовский страстно полюбил с первых же шагов своей блестящей карьеры биллиардную игру, но одновременно не клал охулки на руку и в карточной. Доказательством тому служит, между прочим, следующий курьезный факт. В мерную поездку за границу для довершения образования его сопровождал, как владетельного принца, целый штат воспитателей, учителей и слуг. Главными воспитателями были знаменитый Л. Эйлер, Генрих Штрубе, член петербургской академии, и Г. Н. Теплов. Сначала все шло ладно, но под конец ближайшие менторы графа, Штрубе и Теплов, поссорились и стали строчить в Петербург друг на друга злостные доносы. Причину этой ссоры Теплов объяснил так: «Когда Штрубе,— писал он Шумахеру,— вопреки моей воле выиграл значительную сумму у молодого Разумовского (т.е. у своего воспитанника) в карты, то я сделал ему выговор. Вот почему он осмелился делать дерзкие попытки перед графом Разумовским (А.Г.), чтобы меня очернить и уронить до такой степени, что в своих письмах говорил обо мне, как об игроке (sic!) воре, пьянице и имеющем другие пороки, в которых я,— оправдывался Теплов,— невинен, даже перед Богом»16.
Трудно разобрать, кто тут был прав, но факт, что дипломированный воспитатель из породы Вральманов на досуге обыгрывал в картишки своего богатого воспитанника, русского Митрофанушку,— вполне возможен и совершенно в нравах восемнадцатого столетия. Возможен тем более в описываемом случае, что граф К. Г. Разумовский, почти всю свою долгую благополучную жизнь оставался, по выражению его друга, гр. П. Завадовского, «ночным картежником и дневным биллиардником»17. Жил он всегда широко и хлебосольно; каждый день собирались в его богатых палатах на Мойке (где ныне Воспитательный дом) гости, званые и незванные, и каждый день гостеприимные хозяин и хозяйка забавлялись с ними игрой до поздней ночи. Графини Разумовская (урожденная Е.И. Нарышкина) не менее мужа, по свидетельству Екатерины, питала страстишку к картам.
Даже в старости, удрученный болезнями, граф Кирилл Григорьевич, проживая в своей гетманской резиденции — Батурине, большую часть свободного времени проводил за картами. От биллиардной игры он должен был отказаться — ноги не служили и дряхлость одолевала, зато, рассказывают очевидцы, «любил поиграть в карты и часто за игрою проводил бессонные от недуга ночи». Днем, в ночном колпаке и в шлафроке, с нашитой на груди андреевской звездою, графа выводили под руки или вывозили в колясочке в парадные покои, к гостям: обедать с ними за общим столом он уже не мог, но поиграть никогда не отказывался.
Любимый сын его, граф Андрей Кириллович, на руках которого он скончался, описывая в письме к жене последние дни отца, рассказывает, между прочим, обычный порядок дня. «В полдень я снова прихожу к отцу,— пишет Андрей Кириллович,— после часа он играет в триктрак с Адамом (француз-библиотекарь). В два часа садится обедать... После обеда батюшку в креслах отвозят в гостиную, с полчаса разговаривают, потом расходятся отдыхать... В пять собираются к чаю... Потом играют в бостон, в чем и я принимаю участие. В десять часов ужин... в 11 все расходятся»18.
Разумовские, в особенности гетман Кирилл Григорьевич, пользовались большим влиянием и большой популярностью в Малороссии, а их возвышение подняло в Петербурге кредит всех вообще малороссов, преимущественно богатых представителей знатных шляхетных фамилий. До этого кредит этот, как известно, был сильно уронен изменой Мазепы.
Гетманский двор в Батурине задавал тон и служил образцом просвещенного общежития на всю шляхетную Украину. Малороссийские паны и панны старались во всем подражать своему популярному гетману, особенно, что касалось роскоши, удовольствий и развлечений, в том числе, конечно, и карточной игры. Впрочем, карточная игра была и ранее распространена в Украине, главным образом среди запорожского казачества. Превосходный знаток малороссийского народного быта И.П. Котляревский, автор известной пародии «Енеида», где под видом троянцев и их мифических похождений юмористически изображены современные ему хохлы-казаки и «бурлаки», их нравы и побыт, сообщает мимоходом в своей поэме любопытную справку о карточных играх, имевших в восемнадцатом столетии обращение в Малороссии.
Эней со своими троянцами высадились на гостеприимный берег «Кумской земельки» для отдыха и, познакомившись с туземцами, пустились по-свойски пить, кутить и гулять, так как на все это «булы бурлаки си моторни» (т.е. горазды). Среди забав и развлечений не были забыты и карты:

Яки ж булы до карт охочи,
То не сыдилы дармо тут:
Гулялы часто до пивночи
В носка, в пары, улавы, в джут,
У памфиля, в изка и в кепа;
Кому ж из них була дотепа
То в гроши гралы в сим листив.

В этом очень ценном для нас перечне игр, употребительных в то время в Малороссии и ставших там почти народными, упоминаются и такие, которые под тем же или другим названием были распространены и по всей России в простонародной среде.
На основании уже одного этого показания следует полагать, что в дни фавора Разумовских, любивших покозырять, недостатка в подражателях у них среди земляков не ощущалось. Сохранилось курьезное завещание богатого прилукского есаула М. Ф. Мовчана, писанное в 1742 г. Мовчан завещал имение двум внукам своим от дочери, Андрею и Ивану Мазаракиям, «третьему же их брату, Григорию ничего не определяю,— пишет завещатель,— за то, что обыкновенной сыновней чести мне не отдавал, приказов и наставлений моих не слушался и в такое развращение пришел, же (что), похищая вещи з дому моего и деньги, попропивал и попроигрывал в карты»19.
13 Это тот самый, прославившийся позднее, в бытность свою наместником, неимоверным взяточничеством, Р. И. Воронцов, которому Екатерина II прислала в именины огромный кошелек.
14 Архив кн. Воронцова, т. 25, стр. 212.
15 Под титулом «его превосходительства» и ниже в «ведомости» обозначен тот же Шувалов.
16 П. Пекарский. История императорской академии наук. Т. I, с. 671—675.
17 А. Васильчиков. Семейство Разумовских. Т. I, с. 461.
18 Семейство Разумовских. Т. I, с. 472.
19 Русский архив, 1875, кн. 1, с. 320.