Дозволено цензурой. Москва. 1 июня 15 дня 1863 года.
Цензоръ А. Петровъ.

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ВМЕСТО ПРЕДИСЛОВИЯ
ОТ
РОБЕРТА ГУДЭНА.

Я, как эксперт, довольно часто был призываем к суду при процессах против шулеров; при исполнении этой обязанности, — раскрытии плутней и обманов в игре, — я всегда встречал затруднения и препятствия, которые могут иногда иметь основание даже в самой честности судьи.

Действительно, как может честный человек проникнуть во все эти тонкости и уловки, которыми шулер опутывает свою жертву? Как может он захватить все эти плутни в самом их действии, если он не знает хорошо всех фокусных уловок?

От того то и бывает, что чем отважнее и хитрее шулер, тем труднее судить его, потому что тем труднее изобличить его.

Посвятивши часть моей жизни на изучение всех возможных фокусов и употреблявши до сих пор мои знания и старания для забавы ближних моих, я думал, что пришло наконец время представить публике, которая всегда была ко мне благосклонна, доказательства моей признательности, посвятив ей мои досуги. Почему я и решился составить эту книгу, нравственная цель которой может быть выражена следующей неоспоримой истиной: "открывайте плутни и не будет плутов". Монтескье.

Может быть мне возразят: открывая плутни шулеров, возбудите в каком-нибудь несчастливом игроке желание испытать эти плутни.

На это я могу заметить, что объясняя все плутни карточной игры, я раскрыл их на столько, что каждый может понять их, но надо быть ловким плутом, чтобы решиться и суметь их выполнить.

Быть может, какой-нибудь индивидуум, на половину испорченный, и захотел бы усвоить себе все эти плутни и извлечь из них выгоду, но с другой стороны тысячи жертв, прочтя мою книгу, будут остерегаться и не попадут в просак.

Если же некоторые нодумают, что раскрытие шулерства может пробудить преступные инстинкты, то что же они скажут про многочисленные теории разнообразных игр и даже о дуэлях, где находим полные руководства, как убивать себе подобных по всем правилам искусства. Не должно ли предполагать, что основания, изложенные в этих книгах, могут повести к преступным действиям? Что же касается до меня, то я думаю, что во всех честных людях чтение моего произведения вселит только одно желание — остерегаться всех уловок шулеров. Пусть каждый, садясь играть и зная те наставления, которые я изложил здесь, вспомнит для своей пользы стих Виргилия: "Timeo Danaos et dona ferentes." (*).

(*) Я не только боюсь Данаев, но и боюсь принимать от них дары.

ВСТУПЛЕНИЕ.
Опасный учитель.

Сколько бы тебе ни стоило, читатель, знание всех плутней, которые я открою, ты никогда не заплатишь за него так дорого, сколько оно мне стоило.

Само собой разумеется, что я не мог сам придумывать все хитрости и плутни, составляютщие искусство шулерства, — я должен был собирать их по одиночке от самих же шулеров, а некоторые только отгадывать. Мои розыскания были трудны и опасны; трудны потому, что плуты нелегко выпускают из рук те основания, на которых зиждется их средство к существованию; опасны потому, что подобные розыскания могут иногда представлять серьезные опасности, что можно видеть из следующего рассказа.

Когда я еще только учился фокусам, то часто ходил к одному мастеру фокусных инструментов — еврею, отцу Раулю, надеясь встретить у него какого-нибудь любителя магии или артиста — фокусника.

Этот честный еврей меня очень полюбил; он знал хорошо мою склонность к тому, что он называл увеселяющей физикой, и был очень рад, когда имел случай пополнить мои знания в этом искусстве.

Однажды он рассказывал мне о некоем Илье Гаусгере, которого он встретил в одной кофейне. „Это ловкий человек, заметил он, но из нескольких вырвавшихся у него слов я смекнул, что г-н Гаусгер был скорее ловкий шулер, нежели фокусник. Впрочем, для меня это было все равно; притом же я хотел, как в том так и в другом случае, поучиться у него немного. Поблагодарив старого механика зa доставляемый им случай, я на другой же день, около 10 ч. утра, отправился с визитом к г-ну Гаусгеру.

Тогда еще я был неизвестным механиком и думал, что одной моей фамилии и моего звания будет недостаточно для рекомендации, почему и взял с собой мою последнюю работу: маленькую механическую птичку, которая пела и махала крыльями, сидя на табакерке; я предположил, что моя работа, довольно дорого стоившая, послужит лучшим заявлением обо мне.

После долгих и затруднительных разыскиваний, я едва отыскал жилище Гаусгера.

Не буду описывать помещение этого господина: читатель легко может представить его себе, если я скажу, что оно далеко не походило и комфортом и чистотой на жилище щеголя. В комнате, повидимому, никого не было, а потому я довольно громко произнес имя Гаусгера. При этом вдруг две занавески у кровати распахнулись и оттуда показалось костлявое лицо старика в старом шерстяном колпаке.

— Что вам угодно, молодой человек? спросила меня эта фигура.

— Г-на Гаусгера, повторил я.

— Это я.

И фигура осмотрела меня таким взглядом, как будто бы хотела сказать: ну что же дальше?

Все мои иллюзии, которые за четверть часа были так поэтичны на счет Гаусгера, теперь исчезли совершенно. Этот человек внушал мне более нежели отвращение, и я тотчас же ушел бы, но нужно же было сказать что-нибудь, чтобы прикрыть мое отступление.

— Monsieur, сказал я, отец Рауль говорил мне об вас и об вашей ловкости в фокусах; меня, как страстного любителя этого искусства, затронул его рассказ; а потому я и пришел поболтать с вами; но вы отдыхаете и я лучше приду в другой раз.

— Нет, нет, не уходите, останьтесь на минуту; я понимаю: вы хотите взять несколько уроков.

Я не отвечал ни слова, потому что не хотел вступить на дорогу, исход которой был неизвестен.

Гаусгер, приняв мое молчание за согласие и имея вероятно в виду легкий заработок, безцеремонно и почти полураздетый, соскочил с кровати, схватил колоду карт, и предлагая ее мне, сказал:

— Посмотрим, молодой человек, далеки ли вы в этом искусстве.

Будучи далек от того, чтобы принять это предложение, я повторил мое замечание, выражая тем желание покончить мой визит. Но мой разлакомившийся профессор не намеревался отпустить меня так; он надеялся на поживу и потому крепко стоял на том, что я пришел взять у него урок, и что он готов дать его мне. Но тем не менее я тоже твердо продолжал стоять на моем намерении уйти как можно скорее.

Гаусгер вероятно думал, что меня нужно завлечь чем-нибудь, а потому стал делать передо мной, как образчик его искусства, ряд различных карточных фокусов, по тонкости и ловкости изумительных; и действительно он завлек меня. С самых первых его приемов у меня совершенно исчезли и отвращение и опасение; я с удивлением смотрел на него, у меня явилось желание во что бы то не стало добиться объяснения всех фокусов.

Теперь в свою очередь я стал искать чем завлечь моего обольстителя. Вынув из кармана мою табакерку и показывая ее Гаусгеру, я придавил незаметно пружину, мой маленький автомат выскочил из ящика, начал петь, прыгать, махать крыльями и, кончивши все это, опять исчез.

Покамест птичка пела и прыгала, я все смотрел на нее, но когда она кончила, я посмотрел на Гаусгера, желая знать, какое впечатление произвела она на него; при этом я был поражен выражением жадности в глазах Гаусгера. Он украдкой посмотрел во все стороны и мне показалось, что он хотел удостовериться: не может ли он дать мне несколько хороших ударов. Его лицо было бледно, руки лихорадочно тряслись.

— Как вам нравится эта птичка? спросил я его.

Гаусгер казался озабоченным все больше и больше; вместо того, чтобы отвечать, он, пошел к комоду, отпер его живо, вынул какую-то вещь и положил себе под жилет.

— Она очень хороша, сказал он, возвращаясь от комода, и вы, молодой человек, оставьте ее у меня, а я продам ее одному моему приятелю.

— Эта вещь не может быть продана, отвечал я, она сделана по заказу и я должен сегодня же доставить ее.

— Это ничего; я хочу ее только показать моему приятелю, а потом вы получите ее обратно.

Я не отвечал ничего, но завернул табакерку и хотел уже положить в карман, как вдруг Гаусгер бросился на меня; глаза его горели.

Признаюсь откровенно, я испугался, и испуг мой усилился еще более, когда мой противник прижал меня в угол комнаты и голосом, который я никогда не забуду, сказал;

— Я хочу ее иметь, понимаете вы это?

В ту же минуту он засунул руку под свой шерстяной жилет. Так как жилет его был плохо связан и петли были очень широки, то я увидал, как костлявая рука Гаусгера сжимала рукоятку кинжала. Чувство самосохранения возвратило мне всю энергию; мне угрожала опасность и я приготовился к отчаянной защите. Опустив поспешно табакерку в карман, чтобы освободить руки, я твердо смотрел Гаусгеру прямо в глаза, желая прочитать в них малейшее его намерение. Он поколебался минуту, казалось, подумал что-то и наконец потому-ли, что его испугала моя неустрашимость, потому ли, что невозможность скрыть преступление впала ему на ум, или наконец потому ли, что он хотел прежде попробовать убеждение, чем взяться за крайнее средство, только лицо его живо приняло другое, выражение: его фиолетовые губы сжались, как бы желая произвести улыбку, а общее выражение лица стремилось. принять вид спокойствия и приветливости.

— Э, произнес он, фамильярно ударив меня по плечу, почему не хотите вы вручить мне вашу табакерку?

— Черт возьми, отвечал я как можно спокойнее, как только позволяли мне мои недавние ощущения, вы так круто повернули дело, что не дали мне выговорить ничего.

Гаусгер проговорил несколько плохих оправданий, которых я почти не слышал, потому что в этот момент был занят планом о бегстве, боясь новых насилий; план этот счастливо мне пришел на ум.

— Послушайте, сказал я с видом простодушия, вы уверены в том, что продадите мне эту механическую штучку?

— Да, отвечал Гаусгер, это совершенно верно что я продам ее, потому что мой приятель очень богат.

— О! если ваш друг очень богат, то вы можете оказать мне большую услугу, милостивый государь.

— Какую?

— У меня дома есть еще такая же механическая табакерка, но так как крышка у ней из чеканного золота, то она по дороговизне плохо продается. Я был бы очень счастлив, еслиб друг ваш купил ее у меня.

Всем известна старая истина, что легкий способ быть обманутым, это считать себя хитрее других: хитрая бестия не заметил ловушки, которую я ему поставил.

— Она ему еще больше понравится, сказал мне Гаусгер, и я уверен, что он ее купит; и так я сейчас же отправляюсь с вами на квартиру и возьму у вас табакерку.

— Охотно, сказал я; одевайтесь; я вас подожду, или вы, может быть, пойдете в этом же наряде?

Сказавши эту шутку, я засмеялся, но смех не нашел отголоска. Гаусгер предложил мне стул, и сам стал совершать передо мной свой туалет. В это время я обдумывал предпринимаемую мною мстительную мистификацию.

Вскоре мы поехали. Улица Екю-дор находилась позади ратуши, а я жил на улице Вандом, следовательно мы скоро совершили свой переезд, тем более, что каждый из нас имел свои причины торопиться. Я постучался в мою квартиру, мне отперли, я вошел первый, и, оставив дверь в половину отворенной, сказал Гаусгеру спокойным и немного ироническим тоном:

— У меня есть дело в этом доме, и так как я вероятно останусь здесь довольно долго, то вы не ждите меня.

— А табакерка? сказал мой немец, покрасневший от злости.

— Об этом в другой раз, сказал я злобным тоном и захлопнул дверь перед его носом.

Я подслушал как Гаусгер испустил ряд проклятий и ругательств, но я находился дома и не обращал внимания на все его изрекания.

Нисколько месяцев спустя, прочитывая „Gasettes des tribunaux," я увидал имя Ильи Гаусгера, поставленное в ряду самых отъявленных мошенников.

Избежавши раз такой опасности, я сделался осторожнее, но не оставлял все таки моих розысканий, и, чтобы не подвергаться более самому этим опасностям, я производил свои наблюдения через третье лицо. У меня был своего рода маклер по шулерским делам. Один молодой человек, с которым меня познакомили и который большую часть жизни своей провел в кофейнях и в игорных домах, взялся сообщать мне все нужные сведения. За каждое плутовское открытие я щедро платил ему. Конечно, при этом читатель хмурится и говорит: к чему же платить щедро за такое преступное искусство? не дело ли это дурака или помешанного? Да, любезный читатель, это было помешательство, мания, но я замечу, что без такого помешательства я никогда не достиг бы моей цели, а достижение ее, я уверен, принесет немалую пользу многим.